Квартира Гая Моллисона находилась в Чайна-силк-уорф, шестиэтажном светло-коричневом кирпичном здании, стоявшем у пересечения Гарнет-стрит и Уоппинг-уолл. В качестве местного цербера выступал консьерж, который, когда подъехали Лин-ли и Хейверс, не слишком бдительно нес службу, усевшись перед маленьким телевизором в крохотной каморке с кирпичным полом у запертого входа на верфь.

– Моллисон? – спросил он, когда Линли позвонил, предъявил удостоверение и сказал, к кому идет. – Ждите здесь, вы оба. Поняли? – Он указал место на полу и удалился в свою каморку с карточкой Линли в руке. Там он ткнул в несколько кнопок на телефонном аппарате под веселый рев телевизионной аудитории, забавлявшейся видом четырех участников соревнования, которые ползли по толстым трубам, заполненным каким-то красным желе. Он вернулся с удостоверением и вилкой, на которую был насажен, похоже, кусочек заливного угря – легкая вечерняя закуска.

– Четыре семнадцать, – сказал консьерж. – Четвертый этаж. Налево от лифта. И не забудьте отметиться у меня, когда будете уходить. Поняли?

Он кивнул, отправил угря в рот и пропустил их. Однако его пояснения оказались излишними. Когда двери лифта раскрылись на четвертом этаже, капитан английской команды ждал их в коридоре. Он стоял, небрежно прислонившись к стене напротив лифта и сунув сжатые в кулаки руки в карманы мятых льняных брюк.

Линли узнал Моллисона по его фирменной черте: дважды сломанному в крикетных баталиях носу с вдавленной и так и не выправленной переносицей. Лицо у него обветрилось от пребывания на солнце, на глубоких залысинах проступила россыпь веснушек. Под левым глазом красовался синяк размером с крикетный мяч – или даже кулак, – и синяк этот по краям уже начал желтеть.

Моллисон протянул руку со словами:

– Инспектор Линли? Мейдстоунская полиция сообщила, что попросила у Скотленд-Ярда подмоги. Как я понимаю, вы и есть эта помощь?

Линли пожал ему руку. Моллисон ответил крепким рукопожатием.

– Да, – ответил Линли и представил сержанта Хейверс. – Бы связывались с полицией Мейдстоуна?

Моллисон кивнул сержанту Хейверс, одновременно отвечая:

– Я с прошлой ночи пытался добиться от полиции какой-то ясности, но вы умеете уходить от ответов, не так ли?

– Какого рода информация вас интересует?

– Я бы хотел узнать, что случилось. Кен не курил, так откуда эта чушь о загоревшемся кресле и сигарете? И как в течение двенадцати часов загоревшееся кресло и сигарета могли превратиться в «предполагаемое убийство»? – Моллисон снова прислонился к беленой кирпичной стене. – Честно говоря, у меня, наверное, просто реакция: до сих пор не могу поверить в его смерть. Ведь только в среду вечером я с ним разговаривал. Мы поболтали. Распрощались. Все было замечательно. И вот такое.

– Об этом телефонном звонке мы и хотели с вами поговорить.

– Вы знаете, что мы разговаривали? – У Молли-сона вытянулось лицо. Потом он заметно расслабился. – О, Мириам. Конечно. Она сняла трубку. Я забыл. – Он снова сунул руки в карманы и поудобнее прислонился к стене, словно собирался надолго здесь задержаться. – Что я могу вам рассказать? – Он с бесхитростным видом переводил взгляд с Линли на Хейверс, как будто в том, что их встреча протекала в коридоре, не было ничего необычного.

– Мы можем войти в вашу квартиру? – спросил Линли.

– Это не очень-то удобно, – сказал Моллисон. – Мне бы хотелось уладить это дело здесь, если можно.

– Почему?

Он кивнул в сторону квартиры и сказал, понизив голос:

– Из-за моей жены, Эллисон. Мне бы не хотелось лишний раз ее волновать. Она на восьмом месяце и неважно себя чувствует. Все так зыбко.

– Она знала Кеннета Флеминга?

– Кена? Нет. Ну, разговаривала с ним, да. Они иногда болтали, если встречались на вечеринках и разных мероприятиях.

– Тогда, я полагаю, его смерть не произвела на нее шокового впечатления?

–Нет. Нет. Ничего подобного. – Моллисон улыбнулся и тихонько стукнулся головой о стену в порыве самоуничижения. – Я паникер, инспектор. Это наш первый. Мальчик. Не хочу никаких неожиданностей.

– Мы постараемся об этом не забыть, – любезно проговорил Линли. – И если ваша жена не располагает сведениями о смерти Флеминга, которыми хотела бы поделиться с нами, ей вообще нет необходимости оставаться в комнате.

Губы Моллисона дернулись, словно он хотел сказать что-то еще. Он оттолкнулся от стены.

– Ну что ж, ладно. Идемте. Но не забывайте о ее состоянии, хорошо?

Он провел их по коридору к третьей двери, за которой оказалась громадная комната с окнами в дубовых рамах и видом на реку.

– Элли? – позвал Моллисон, идя по березовым половицам к дивану и креслам, составлявшим уголок-гостиную. Одна стена в этой комнате представляла собой стеклянную дверь, за которой открывалась старинная дощатая пристань, на которую когда-то выгружали привезенные на склад товары. Он предложил полицейским сесть и снова окликнул жену.