Корягин, Медведев и Мухомор широко раскрыли глаза, уставились на Самохина и не знали, что сказать.

— Печально? — спросил Самохин.

— М-да… — растерянно ответил Мухомор. Он сам не знал — печально это или не печально. Как будто печально, а вместе с тем ему было почему-то смешно немного. Но он не хотел обидеть друга и спрятал улыбку.

— А вот еще, — вздохнул Самохин, посмотрел на потолок и начал:

— Нравится? — спросил Самохин.

— Нравится, — сказал Мухомор. — Это лучше, чем про синички. Тут буря, матросы… А там что? Плаксивый кисель какой-то. На кой шут ты про птичек пишешь? Девчонка ты, что ли?

Самоха сконфузился;

— Да это я так… Я те стихи порву. Хотите, еще прочитаю? Только вы никому не говорите, что я стихи…

— Не скажем, не беспокойся. Только вот что: ты объясни нам, почему в море плыло два весла? — спросил Корягин.

— А сколько же тебе надо?

— Да мне ничего не надо. Я так. Непонятно это.

— Чего ж тут непонятного? Шхуна погибла, а весла поплыли.

— Так… — удивленно сказал Мухомор. — Печальный ты человек, Самоха. И это все с тобой Швабра сделал?

— А то кто же? Из-за Швабры я и не учусь, а тут еще отец… У нас дома такое делается… Мать только и знает, что плачет. Поплачет — кричать начинает, покричит — опять в слезы. Надоело мне все это. А вчера отец с пьяных глаз горшок с геранью с окна столкнул. Горшок вдребезги, а отец ко мне: «Не учишься, баклуши бьешь. Я за тебя деньги плачу». Насилу я вырвался.

Жалко стало товарищам Самоху. Чтобы переменить разговор, Алешка Медведев сказал:

— Так кто же у нас будет первым учеником — Мухомор или Амосов?

— Давайте, — сказал Самохин, — против Амосова заговор устроим. Добьемся, чтобы Мухомор был первым.

Мухомор встал.

— А зачем это надо? — строго спросил он. — Охота связываться!

— Да ты пойми, — горячился Самохин, — разве это справедливо? Да я, если б только мог, я б теперь из кожи вылез, чтобы паршивого Амоську с первенства сбить. Швабра уронит платочек, а Амоська уже тут как тут. «Извольте ваш платочек. Вы обронили платочек…». Ну, поднял и подай, а чего же на задних лапках прыгать? Противная морда! Слушай, Мухоморчик, ну сделай нам удовольствие, утри ты Амоське нос. Иначе, знаешь, я его, честное слово, побью или… Или его мамаше ротонду грязью обляпаю. Ну, будь другом, сделайся первым учеником.

— Да, сделайся… Легко сказать — сделайся, — сердито сказал Мухомор. — Я и без того лучше Амосова все знаю, а вот…

— Не унывай, мы поможем, — не мог успокоиться Самохин. — Мы поддержим.

— Ладно, — согласился Мухомор, — постараюсь.

На том и решили.

Встретив в коридоре Амосова, Самохин послал ему воздушный поцелуй и сказал:

— Привет от старых штиблет.

А потом подошел ближе и серьезно:

— Эх, Коля, Коля… А ведь я видел, как ты сдирал на письменной. А вот не пожаловался же на тебя. Свинья ты недожаренная.

— Когда? Когда? — заюлил Коля. — Никогда я не сдирал. Приснилось тебе.

— Не мне, а твоей бабушке приснилось, — обозлился Самохин. — И чего врешь? Что я тебя выдам, что ли? Эх… Впрочем, что ж… Ходи, Коля, гуляй, Коля… Животное ты, Коля. Кишка ты маринованная, Коля… И зачем только твоя мама такую устрицу на свет родила?…

Утром по гимназии разнеслась молва: Лихов арестован! (Тот самый Лихов, о котором директор говорил отцу Мухомора: «Учится у нас сын кухарки, и, представьте, ведёт себя довольно прилично»).

Все — от приготовишек до восьмиклассников — только и говорили об этом происшествии. Утром Лихов надел шинель, ранец, вышел за калитку и вместо гимназии попал в полицию.

За что арестовали — никто не знал. Директор ходил туча тучей…

Ко второй перемене выяснилось, что Лихов имел связь с теми, кого судил Колин папа. А присудили тех троих к высылке на дальний холодный Север.

На большой перемене Мухомор вызвал Самоху в раздевалку и там сообщил:

— Сегодня ночью еще арестовали несколько рабочих. Вот и Лихова, должно быть, по тому же делу.

И совсем тихо-тихо, на ухо:

— У нас тоже был обыск. У отца все перерыли.

— Да ну? — испугался Самоха. — Не может быть!

— Тсс! Ты не шуми. Я тебе правду говорю, только ты никому ни звука. Все перерыли, но ничего не нашли. Так и ушли ни с чем. Мать испугалась, а отец — ничего, сидел и улыбался только.

— А за что это аресты? В чем дело? Ты знаешь?

— Знаю… Рабочие хотят, чтобы не было царя. Есть такие революционеры. Вот они и стараются, чтобы все рабочие были заодно. Эти революционеры — они… они же и есть рабочие… Только ты, Самоха, язык держи за зубами.