— Гимназия, — продолжал директор, — это такое учебное заведение, откуда выходят порядочные люди, а не вольнодумцы и фантазеры. Кто это тебя научил сказать батюшке, что насаждение христианства среди диких племен Америки — плохое, нехорошее дело? Это тебе дома такие мысли внушают? Или, может быть, кто-нибудь из старшеклассников? А? Говори честно и откровенно. Не бойся.

«Поп наябедничал», — подумал Мухомор. Посмотрел на директора, на кондуит…

— Я жду ответа, — закуривая папиросу, сказал Аполлон Августович. — Говори.

— Я… — начал растерянно Мухомор. — Я… — И умолк.

— Ну-ну, продолжай.

— Я это сам… Никто меня не учил.

— А отец твой… Ну, как бы тебе сказать… Он читает какие-нибудь книги?

— Отец? Он редко бывает дома. Он больше на паровозе.

— Ну, а когда приезжает, он читает же что-нибудь? — Читает.

— Что же именно он читает?

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Евангелие, например, он читает? В церковь ходит?

— В церковь? Ходит, — соврал Мухомор. И вдруг вспомнил все, что делается у них дома. Отец в церковь совсем не ходит, мать ходит редко, да и то, если пойдет, отец посмеивается. Его, Мухомора, отец тоже никогда в церковь не посылает. Привозит отец с собой какие-то книжки, часто дает их читать знакомым машинистам, кочегарам, рабочим из мастерских и всегда говорит при этом:

— На всякий случай, поаккуратнее, товарищи, чтобы не всякий видел, потому как эти книжки… такие книжки, что и в Сибирь с ними угодить недолго. Читай, другому давай, а глазами туда-сюда поглядывай, посматривай, чтобы, неровен час, какой шпик не разнюхал.

Ему, Мухомору, тоже наказывал:

— Обыск у нас был, помнишь? То-то, брат, держи ушки на макушке, да по ошибке вместо арифметики мою книжку в гимназию не затащи, а то будет Тебе арифметика.

И еще вспомнил Мухомор, что про царя отец всегда говорил сердито и непочтительно. И про хозяев на железной дороге, и про полицию.

Все это молнией пронеслось в его голове, и стало понятно, что и зачем хочет выведать у него директор.

— Отец в церковь ходит часто, и мать ходит часто, — твердо сказал он и тут же прикрасил, будто на крещение мать святой водой все комнаты окропила.

— Вот видишь, — поднял палец директор, — родители у тебя хорошие, а ты в кого? Как это можно так сказать, да еще при всем классе, что дикарей не следует обращать в христианство? Откуда у тебя эти фантазии? С кем ты дружишь?

Мухомор чуть-чуть не сказал: «С Самохиным», да вовремя спохватился. Соврал:

— Ни с кем в особенности, а так… Со всеми… — Почему с Амосовым ссоришься?

«Все знает», — не мог скрыть удивления Мухомор и подумал: «Уже кто-то донес». Сказал осторожно:

— С Амосовым я не ссорюсь, а только он сам по себе, а я сам по себе.

— Почему?

— Так… У него отец важный, а у меня простой, а Амосов это всегда показать хочет.

Вдруг Мухомор покраснел, загорячился. Сказал:

— Я такой же гимназист, как и он. Если он нос дерет, так что? Дерет и пусть дерет, а я с ним дружить не хочу. А трогать я его не трогаю. Не дразню и не бью. А что он ябеда, так это вам весь класс скажет. Его отец на рысаках. Пусть. А мой на паровозе… Так что?

— Ах, вот в чем дело? — криво улыбнулся директор. — Понимаю…

Он покачал головой:

— Да, нехорошо это, Токарев, с твоей стороны. Вижу, вижу, что тебе уже успели внушить разные глупые мысли. Такой же гимназист… Ошибаешься, милый друг, ошибаешься. Гимназия — это привилегированное, понимаешь ли, при-ви-ле-ги-ро-ван-ное учебное заведение, а не для всех и каждого. Это надо знать. А тебе это надо знать в особенности, ибо ты не из привилегированного сословия. Ты должен особенно дорожить тем, что тебя приняли в гимназию, дорожить и помнить, что на твое место найдется много желающих здесь учиться. Заруби это на носу. Дурь выбрось из головы, а перед батюшкой извинись. А если что-нибудь подобное повторится — можешь искать себе другую гимназию. Иди.

Мухомор нахмурился, постоял, медленно повернулся и пошел. Директор резко остановил его и сказал желчно:

— Невежа! Уходя, поклониться надо. Ступай!

Мухомор вышел.

— Ну что? — спросил Самохин.

— Поп наябедничал. И все из-за твоих индейцев, чтоб им…

— А еще что?

— Все. Пилил долго. Про девять пуговиц рассказал.

— Какие там еще пуговицы? — удивился Самохин.

— А такие…

Мухомор передал ему объяснение директора, почему у гимназистов девять пуговиц на груди и две на обшлагах.

Самохину понравилось.

— Постой, — сказал он, — но ведь у нас на мундирах еще и сзади, пониже спины, четыре пуговицы. А это какая Екатерина? Четвертая, что ли? Но ведь такой не было.

— Ты не понимаешь, — засмеялся Мухомор. — Позади у нас не четыре пуговицы, а две и две. Две справа, две слева. Две Екатерины сразу.

— Тю! — заорал Самоха. — Две Екатерины сразу? Значит, мы на царицах сидим? И У Швабры тоже сзади царицы… Как же это она, Екатерина-то, сама на себя такую глупую форму выдумала?