Шрифт:
— И вы расходитесь, — захорохорился Попочка, обрадовавшись, что вожаки первыми сдали позиции. — Ну, ну, живо, господа. Успокойте свои нервы. Ай-ай-ай, какое безобразие!
И все разошлись.
Директор пошел в учительскую, Аким стал подметать коридор. Мел и ворчал:
— Бунтари… Молоко на губах не обсохло, а туда же… Всыпать бы по пятьдесят каждому. Ишь, наследили ножищами. Прибирай тут за ними. Щеток не напасешься.
А вечером был экстренный педагогический совет. Постановили: Лебедеву и Минаеву, как коноводам, по тройке поведения. Остальным — по четыре. Вызвать родителей и предупредить.
А ночью Аполлон Августович, сидя в своем кабинете, курил папиросу за папиросой и писал на казенном бланке:
«Совершенно секретно.
Его высокоблагородию
господину полицмейстеру.
Настоящим сообщаю: согласно соответствующим инструкциям министерства внутренних дел, а также указаниям министерства народного просвещения и циркулярным письмам господина попечителя учебного округа ученик 1-го класса вверенной мне гимназии Лихов Василий Андреевич, происхождения низкого (мать — кухарка, отец — солдат), шестнадцати лет от роду (рожден в 1886 году), из гимназии исключен с волчьим билетом. В силу того, что согласно Вашему секретному отношению за № 994 вышеуказанный Лихов Василий взят под надзор полиции, я, руководствуясь соответствующими инструкциями, дальнейшую ответственность за Лихова Василия, как учащегося гимназии, с себя слагаю.
Одновременно считаю необходимым довести до сведения Вашего высокоблагородия, что ученики 1-го класса той же вверенной мне гимназии — Лебедев Петр (сын акушерки) и Минаев Павел (сын почтальона) требуют сугубого за ними наблюдения.
Директор мужской классической гимназии
статский советник Аполлон Хамчинский».
А утром Швабра, войдя в класс, сказал:
— Сегодня письменная. Пишите, деточки, зарабатывайте себе отметочки… Хе-хе… Надо учиться. Слушаться… Ну, раскройте тетрадочки, мокайте перышки и пишите. «Александр Македонский выступил в поход. В по-ход…» Написали? Пишите дальше: «Стены древнего города Трои были разрушены…» Так-с. Готово? Молодцы… Пишите: «Царь Мидас был награжден ослиными ушами». Хе-хе… Самохин, вот бы тебе такие ушки… Тсс! Не шуметь! «Юлий Цезарь перешел Рубикон… Ру-би-кон… Буцефал был любимый конь Александра Македонского. Ма-ке-дон-ско-го». Готово? Ну, еще две фразы: «Пифия была прорицательницей».
— Это которая? Это та, что, как ведьма, на огне сидела и всем предсказывала? — спросил Самоха.
— Дурачок ты, дурашечка, — ответил Швабра. — Сиди и не мешай. Написали про Пифию? Хорошо. Пишите последнюю: «Диоген спал в бочке. В бочке…» Ну-с, а теперь все это переведите на древнегреческий язычок. Только думайте головками, а не пяточками. И ошибочек не делайте. А я посижу-с.
Швабра уселся за кафедру.
В классе уныло зашуршали перья…
ПРО ЦАРЯ ДАВИДА И ИНДЕЙЦЕВ
Дежурный отскочил от двери и крикнул:
— Вонмем! Прокимен глас седьмой. Господи, услыши нас, плывет, как бочонок, в класс сам отец Афанас.
Отец Афанасий действительно был похож на бочку. Ростом мал, а толщиной — еле в дверь влезал.
Войдя в класс, он остановился перед иконой, поднял вверх глаза и замер в ожидании.
Прошла минута, другая…
— Что же это? Кто дежурный? Почему молитву не читаете? Читайте молитву.
Тишина.
— Ну, начинайте: «Преблагий господи…»
Никто ни звука.
— Да что же это? Дежурного нет, что ли?
— Я дежурный, — осторожно отозвался Корягин, — да у меня горло болит.
— Горло болит, — повторил отец Афанасий. — На переменах козлом орать, так не болит, а как молитву читать, так сейчас же и скарлатина… Ну, не читай… Пусть другой читает. Кто будет читать?
— Я! — выскочил Амосов.
— Не надо! — крикнул Самохин. — Он, батюшка, собьется.
— Ну-ну, Амосов не собьется. Это ты, болван, собьешься. Читай, Амосов.
Амосов начал молитву. Самохин подошел к нему на цыпочках и стал тихонько подсказывать. Подсказывал нарочно неверно. Амосов молитву знал назубок, но из-за Самохина сбился.
— Ну вот, я же говорил, — подмигивая соседям, сказал Самохин. — Куда ему, Амоське, молитвы читать. Давайте начнем сначала.
Амосов обозлился:
— Батюшка, он нарочно мне мешает. Нарочно сбивает.
— Отойди, не стой как бес-искуситель, — погрозил пальцем отец Афанасий, сердито глядя на Самохина. — Амосов, начинай сначала.
Амосов начал.
— Не спеши! — оборвал Самохин. — Отец Афанасий, что он, в самом деле, тарахтит, как шарманка. Даже настроиться божественно нельзя.
— Ты, лукавый, перестанешь или нет? — нахмурился батюшка. — Закрой уста!
Самохин умолк, украдкой посматривал на товарищей, улыбался и строил рожи.
В третий раз Амосов дочитал молитву без помех, и все шумно сели.
Начался урок.
Батюшка вызвал Лобанова:
— Расскажи про царей иудейских.
— Царей иудейских? — переспросил Лобанов. — Царей? Иудейские цари были… были…