Вдруг Попочка, дежуривший у окна, бросился со всех ног к директору и, показывая на улицу, крикнул:

— Едут!

Аким, ловя на ходу язык колокола, засеменил к парадному. Учителя нырнули по классам и воровато захлопнули за собой двери. Аполлон Августович и батюшка величественно пошли встречать «высокого» гостя.

Швабра растерянно сел за кафедру, нервно пробежал глазами по партам, подняв палец, сказал:

— Тсс… — И погрозил.

Все умолкли, повернули головы к двери.

В коридоре послышались неясные голоса, чьи-то торжественные шаги. Шаги удалились, и снова все стихло.

Швабра опять погрозил, скосил глаза на дверь и сказал:

— Раскройте книжки на тридцать седьмом параграфе. Если его превосходительство спросят, какие глаголы третьего спряжения с окончанием на…

Он не договорил. В коридоре опять послышались шаги. Все ясней, все отчетливей, все ближе…

— Тсс… — Швабра приставил палец к губам и замер: — Кажется, в наш класс…

Вдруг дверь распахнулась, и вошел попечитель. За ним — Аполлон Августович.

Швабра подмигнул, и все, как один, бесшумно поднялись.

Двадцать восемь пар глаз с любопытством уставились на попечителя.

Попечитель был стар и лыс, в седых бакенбардах и золотых очках. На цветной ленточке под кадыком висел у него красный эмалевый крест, а на груди — сверкающая, переливающаяся звезда.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие, — сказал он важно и ласково. — Ну, как учитесь?

— Здравия желаем, ваше пре-во-схо-ди-тель-ство! — отчеканили гимназисты и уперлись глазами в звезду.

«Как на елке», — подумал Самоха.

«Ох и важный!» — мелькнуло в голове Мухомора и вспоминался ему соседский индюк.

Амосов жадно ласкал глазами мундир попечителя.

Швабра, шаркнув по-ученически, представился и отрапортовал:

— Преподаватель древнегреческого и русского языков — Афиноген Егорович Вихляев. В классе тридцать два ученика. Налицо двадцать восемь. Четверо не явились по болезни. Идет урок древнегреческого. По программе пройдено по тридцать седьмой параграф включительно.

Попечитель молча кивнул головой и, обращаясь к классу, сказал:

— Садитесь.

Раз — и все, как заводные игрушки, сели. Кто-то от волнения уронил пенал. Аполлон Августович нахмурил брови и из-за спины попечителя сердито погрозил пальцем. Швабра виновато заулыбался и покачал головой.

— Кто же у вас лучший ученик? — спросил попечитель. — Ам?

— Вот-с, — изогнулся Швабра и указал на Амосова. — Луч-ший-с в классе. Прекрасный мальчик.

— Да, — подтвердил Аполлон Августович и вспомнил великолепный ужин у Колиного папы. — Это первый ученик… Из хорошей семьи. Отец — дворянин.

— Приятно, приятно… — качнул головой попечитель. — Поздравляю вас, молодой юноша. Старайтесь.

Амосов вытянул по швам руки, покраснел от радости и с собачьей преданностью посмотрел на попечителя.

— А еще кто? — спросил тот.

Швабра указал на Мухомора.

— Токарев Владимир… Довольно способный мальчик…

— Из простых, — шепнул на ухо попечителю директор.

— А… — промычал тот и, не сказав ни слова Мухомору, обратился к Корягину: — Как фамилия?

— Корягин Сергей.

— Успеваешь?

Коряга смутился. Швабра пришел на помощь, сказал, вздохнув:

— Из средних.

— Ага… А вы? — обратился попечитель к Самохину.

Тот отчеканил:

— Самохин Иван. Первый с конца. По гимнастике три, по остальным… — И показал два пальца.

Директор побагровел. Швабра побледнел.

Попечитель с любопытством уставился на Самохина, долго рассматривал его и наконец выцедил:

— Оригинально-с…

И тихо директору:

— Кто родители?

Директор шепотом:

— Чиновник. Чин небольшой… Регистратор-с…

— Все равно, — заметил попечитель. — Неудобно… Нехорошо… Отец на государственной службе, а сын… Печально…

— Что ж ты, братец мой, так? — обратился он к Самохину. — А?

Самохин пожал плечами.

— Он второгодник, — набравшись храбрости, сказал Амосов.

Многих передернуло. Мухомор подмигнул Медведеву. Медведев понял. Вытянул под партой ногу, стиснул зубы и лягнул сапогом Амосова. Тот чуть не вскрикнул. Оглянулся, посмотрел зло и сел.

— У… Лепешка! — прошипел Медведев.

Попечитель повернулся к Швабре:

— Хочу послушать, как отвечают лучшие.

— Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, — любезно указал Швабра на стул и, когда попечитель водрузился за кафедрой, он выкрикнул:

— Амосов, к доске-с!

Амосов сделал испуганные глаза, неуклюже выполз из-за парты, вышел и поклонился больше чем вежливо и ниже чем надо. Одернул обшлага, опустил руки и, преданно глядя на Швабру, сказал: