Шрифт:
— Самоха, оставь, не надо… Слышишь? Ну, я прошу, прошу тебя…
— Да иди ты к лешему! — крикнул Самохин. — Не дергай меня за блузу!
Швабра еще шаг вперед…
Класс, как на раскаленной жаровне. Еще миг и…
Но Самоха не выдержал. У него хлынули слезы.
— Тюремщик, а не учитель! — зарыдал он, опустившись на парту. — Всю душу вымотал.
— Амосов, — холодно сказал Швабра, — сейчас же позови Акима. Пусть он выведет эту гадину.
Амосов испугался:
— Афиноген Егорович, не надо…
Однако не посмел ослушаться и вышел из класса.
И стало вдруг тихо-тихо.
Но вскоре где-то родился звук. Это на цыпочках обратно спешил Амосов. За ним — тяжелые солдатские шаги Акима.
Все ближе и ближе…
У многих перехватило дыхание. Горящими глазами сверлили дверь.
— Кррах! — неожиданно хрустнуло что-то. Все вздрогнули-оглянулись.
— Что такое?
Ничего… Это Корягин, нервничая, переломил пополам карандаш.
Один Мухомор, казалось, сидел спокойно. Он сдвинул брови, туго сжал кулаки и ждал…
Вошел Аким. За ним бледный Амосов…
— Выведи! — коротко приказал Швабра.
Аким к Самохину.
— Не смей! — рванулся Мухомор и загородил дорогу. — Не смей, Аким!
— Это что еще? — закричал Швабра. — Токарев, сесть!
— Нет! Не позволю! — не помня себя закричал Мухомор. — Не позволю! Нет! Что же вы смотрите? — обратился он к классу.
— А! — крикнул кто-то, и вмиг человек десять столпились в проходе.
Аким опешил.
Сзади взвизгнули дико:
— Бей!!!
Была бы свалка, но Швабра струсил и подбежал к Акиму. Сжав ему локоть, он быстро сказал:
— Оставь! Уйди!
Все облегченно вздохнули… Вздохнул и Аким.
— Ишь, — поскреб он небритую щеку, — развезло вас, башибузуков. — И к Мухомору: — Кипяток какой… Сморкач. Голова твоя медная.
Он улыбнулся даже, но вдруг вспомнил: «Нельзя, нужна строгость». Нахохлился, повернулся и пошел, бурча что-то себе под нос.
А Амосов все еще стоял, раскрыв рот, и жалобно смотрел на Швабру.
— Ну, довольно, — сказал тот, — потом разберемся… До чего доводите себя… Разве можно так? Это что же? Это… Это же… Ай-ай-ай. Почти что бунт.
— Да, почти что, — угрюмо подтвердил Корягин, отдуваясь и застегивая на себе пояс с увесистой бляхой.
Швабра промолчал. Желая рассеять тяжелое впечатление, он сказал с кривой улыбочкой:
— Закройте дверь, бунтари…
Нервничая, вынул часы, посмотрел на стрелки и с треском захлопнул крышку.
До звонка — семь минут. Чтобы как-нибудь заполнить время, решил вызвать Буха.
Бух вышел и стал монотонно читать.
А Самохин опустил голову и думал: «Теперь конец… Теперь могила».
ИХ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ПРИБЫЛИ
С утра жизнь потекла обычным порядком: звонок, молитва, уроки. Но не успела закончиться вторая перемена, как в класс вбежал перепуганный Попочка и сообщил:
— В город прибыл его превосходительство господин попечитель учебного округа. Будет в гимназии, будет в классах, будет сам спрашивать учеников и…
Не договорил, бросился в следующий класс.
— Тсс!.. Прибыл его превосходительство… Будет сам спрашивать. Подтяните пояса. Одерните куртки. Уберите с пола бумажки.
И Попочка уже в шестом.
— Прибыл его превосходительство… Эй, вы, там, у окна, почему явились нестрижеными? Немедленно к парикмахеру! Василевский, где твоя пуговица? Пришить!
— Чем же я пришью?
— Чем хочешь. Хоть пальцем.
Через минуту голос Попочки несся уже из последнего, восьмого, класса.
— Господа, вы же взрослые, а черт знает, на кого похожи. Что это за прически? Убрать вихры! Трубников, что за маскарад? Почему рукава до локтя?
— Вырос, — солидно ответил Трубников. — Еще в пятом классе сшили. А в чем дело?
— А в том дело, что не смейте попечителю в таком виде показываться. И штаны у вас, смотрите, с бахромой.
— Хорошо, — угрюмо ответил Трубчиков, — я их сниму. Я буду сидеть в кальсонах.
— Глупо.
— Вот тебе и на. «Глупо»… И в штанах глупо, и без штанов глупо. Купите мне новые брюки.
— Я не обязан.
— Ну, пусть попечитель купит…
— Хорошо. Я доложу попечителю. Он вам купит… Он вам так купит, что вы на всю жизнь забудете, как острить.
А Аким уже облачился в новый казенный сюртук: в два ряда медные пуговицы, на рукаве у локтя широким углом серебряный позумент, на груди бронзовая медаль.