Аня горячо пожала ему руку и позвонила.

Когда за ней закрылась дверь, Лебедев еще долго стоял и чувствовал, что какая-то большая-большая радость наполнила его всего.

Наконец он бросил последний взгляд на окна Аниной квартиры и быстро пошел домой.

Утром, подойдя к матери, он сказал:

— Мама, я в гимназию не пойду сегодня.

— Почему?

— Ты знаешь, мама, я тебя никогда не обманываю. Скажу прямо. Я сегодня с товарищами иду на маевку. Мы сегодня демонстративно не занимаемся. Понимаешь?

Мать встревоженно посмотрела на Лебедева.

Лебедев это заметил.

— Ты не бойся, мама, — сказал он.

— Я, — ответила мать, — боюсь, конечно. Боюсь, Петя. Но… Я понимаю… Делай так, как ты находишь нужным, только… Только, Петя, будь все-таки осторожным.

Лебедев с благодарностью взглянул на нее.

— Право, — сказал он, — не у каждого есть такая хорошая мама, как у меня. Ну, не тревожься, я побегу.

Он поспешно надел фуражку и ушел из дому.

За городом, где дорога поворачивала в рощу, он столкнулся с Долгополовым, и они пошли вместе.

— Никого из наших не встретил? — стараясь скрыть свое волнение, спросил Лебедев.

— Нет, никого.

— Что же это они?

— Да еще рано.

— Как ты думаешь, не отступят они в последнюю минуту?

— Смотря кто. Некоторые, конечно, струсят. Что касается нашего кружка, уверен, что явятся все.

— Относительно Ани Шуруповой я не сомневаюсь.

— Еще бы, — многозначительно улыбнулся Долгополов и кашлянул.

Лебедев покраснел.

— Ты дурак, — сказал он Долгополову, но так, что тот ничуть не обиделся.

— Ничего-ничего, — ответил Долгополов, — ты, главное, Петька, не смущайся. Это, во-первых. А во-вторых, мы с тобой, кажется, вышли из дому раньше, чем следует. Смотри, вон уже роща, а никого не видно.

Однако когда они вошли в рощу, то заметили несколько небольших групп рабочих. Рабочие сидели на лужайках и о чем-то оживленно беседовали. При появлении же Лебедева и Долгополова они не то с любопытством, не то с недоумением посмотрели на них и умолкли.

Лебедева охватило чувство неловкости, и он шепнул товарищу:

— Черт нас принес так рано.

— Не смущайся, — ответил Долгополов и, повернувшись в сторону ближайшей группы рабочих, приподнял фуражку я сказал:

— Доброе утро, товарищи.

— Доброе утро, — ответил средних лет рабочий. Он был чисто выбрит, в свежей, только что выглаженной сатиновой косоворотке и начищенных ваксой сапогах. Да и вообще все рабочие выглядели как-то по-праздничному. Одеты они, правда, были плохо, бедно, но из того, что имели, выбрали лучшее.

Другие рабочие тоже кивнули Долгополову.

— С Первым маем! — посмелев, сказал Лебедев.

— С Первым маем! — дружно ответили ему. А рабочий в сатиновой косоворотке сказал:

— А вы что же не в гимназии нынче?

— А вы что же не на работе нынче? — лукаво спросил Долгополов.

Все засмеялись.

— Садитесь, — предложил один из рабочих, и Лебедев с Долгополовым присели к ним.

Тем временем роща стала понемногу наполняться людьми. По двое, по трое со всех сторон сходились рабочие. Были здесь и молодые, и пожилые.

Вдруг Лебедев вскочил на ноги. Он увидел несколько гимназисток и среди них Аню.

— Сядь, — улыбаясь, дернул его за брюки Долгополов.

Лебедев посмотрел на него и, вдруг покраснев, снова опустился на траву.

— Эх ты, Петя, Петя, — тихо и добродушно засмеялся Долгополов и, похлопав приятеля по плечу, крикнул весело гимназисткам:

— Товарищи, идите к нам!

Когда гимназистки подошли близко, он посмотрел на них и деланно строго сказал:

— Вы что же это? Ась?

Те в недоумении посмотрели на него.

— Вы что же это, — повторил Долгополов, — не поздравляете нас с Первым маем? Ась?

Тут все сразу заговорили, зашумели, засмеялись.

— Ох, — покачал головой рабочий в косоворотке, — молодые же вы, зеленые…

Но он произнес это не зло, а как-то тепло, по-отечески.

— А Паша Минаев не пришел еще? — спросила Аня у Лебедева, но спросила она это больше для того, чтобы скрыть свое смущение. Среди рабочих она и ее подруги были впервые. Какое-то чувство робости и неловкости сковывало их. Но вскоре это чувство прошло, так как рабочие заговорили с ними просто, искренне, по-товарищески.