— Нет-нет, только не я, — испуганно сказала она.

Тогда Буцкин обратился к ее соседке:

— Может быть, вы?

Та тоже вся вспыхнула и быстро спряталась за подруг.

— Может, мадам изъявит желание что-нибудь написать? — расшаркался Буцкин перед Гусеницей, и зал сейчас же огласился хлопками и возгласами гимназисток:

— Серафима Ивановна! Просим! Просим!

Гусеница, посмотрела на начальницу, та утвердительно кивнула ей головой.

— Прошу, прошу, — еще раз обратился Буцкин к присутствующим и замер в ожидании.

Сотни рук полезли в карманы за записными книжками я карандашами. Даже Швабра достал перламутровый карандашик и стал писать что-то.

У гимназисток же не оказалось ни бумаги, ни карандашей. Этим сейчас же воспользовались гимназисты, чтобы перейти строго запрещенную им черту. Минута — и в сторону гимназисток потянулись десятки рук. Кто любезно предлагал огрызок карандаша, кто клочок белой бумаги, вырванной из записной книжки, кто то и другое вместе. А еще через минуту-другую в сторону гимназисток вместе с клочками чистой бумаги полетели секретные записочки…

— Итак, господа, — продолжал неутомимый Буцкин, — кто уже написал?

— Я, — вскочил Медведев и подошел к эстраде.

— Положите вашу записочку сюда, — протянул ему Буцкин лакированную шляпу.

— Нет, — сказал Медведев, — вы угадайте мои мысли так, без записки.

— Делайте, что вам велят-с, — оборвал Медведева Швабра, — и не умничайте.

Медведев повернулся и пошел на место.

— Итак, господа, — сказал вновь неутомимый Буцкин, — прошу всех класть записки сюда, ко мне в шляпу.

И с этими словами он стал обходить ряды присутствующих.

— Мерси! Мерси! Довольно! — раскланялся Буцкин и вбежал на эстраду.

Все в зале замерли в ожидании. Однако, если на лицах одних отразилось простое любопытство, то на лицах других заиграла загадочная улыбка. Лебедев, Минаев и многие, дружившие с ними, осторожно переглядывались и подмигивали друг другу. Что-то таинственное происходило и в рядах гимназисток восьмого класса.

— Прошу соблюдать тишину, — сказал Буцкин, помешивая в шляпе красивой палочкой, увитой золотой и серебряной бумагой. — Вот я беру одну записку и, не разворачивая ее, подношу ко лбу. Внимание! Айн, цвай, драй! — Буцкин описал в воздухе нечто вроде восклицательного знака и, закрыв глаза, задумался…

— «Се-год-ня хо-рошая по-го-да!» — крикнул он. — Ну-с, кто написал эту записку?

— Я, — отозвался из коридора швейцар Аким, подкупленный Буцкиным.

Все оглянулись, засмеялись.

Аполлон Августович уничтожающе посмотрел на Акима. Аким моментально скрылся.

Буцкин приложил ко лбу следующую записку и, закатив к потолку глаза, воскликнул:

— «Классические науки облагораживают юношество!» Кто это написал?

— Я, — удивленно сказал Швабра. — Браво!

— Замечательно, — поддакнул батюшка. — Ловко и остроумно.

— «Не морочьте нам голову, не отбивайте хлеб у Швабры», — крикнул Буцкин и торжествующе посмотрел на зал. — Кто написал эту записку?

В зале окаменели.

Буцкин пожал плечами.

— Не понимаю, — смутился он, — почему такое замешательство?

Зал грохнул со смеху. Бедный Буцкин, действительно, не понимал. Он не знал, о какой швабре идет речь, и стоял растерянный, не замечая знаков, которые ему делал батюшка.

Швабра опустил глаза, покраснел и нервно потирал руки.

— «Меня пленили твои уста», — продолжал «угадывать» мысли Буцкин. — Чья записка?

Гимназистки зашевелились…

— Твоя? Твоя? — стали спрашивать они друг друга, но никто не захотел признаться, и автора не нашли.

— Дальше! — крикнул кто-то.

Но дальше у Буцкина фокус не вышел. Следующей запиской была такая, которую огласить он не согласился бы ни за что на свете. Он растерялся, умолк и не знал, что делать. Потом, подумав, сбежал с эстрады и, сдвинув брови, подошел к директору.

— Вот, — сказал он, подавая ему записочку. — Разве так можно работать? Я полагал, что в гимназии… Я был в Вене, я был в Париже…

— Позвольте, позвольте, — остановил его директор и стал вместе с батюшкой читать поданную ему записку.

Они одновременно прочитали ее и испуганно посмотрели друг другу в глаза.

На клочке белой бумаги кто-то умышленно искаженным почерком вывел карандашом: «Долой самодержавие!»

Скомкав записку и сунув ее в карман, Аполлон Августович вскочил на ноги и строго сказал Буцкину:

— Довольно! Сеанс окончен!

И вдруг крикнул всему залу:

— Марш по домам!

— По домам? Почему? — раздалось из всех углов.