Утробные крики, шум, гвалт заглушались ржанием коней и стрельбой, которая велась из–за насыпи. Небо ревело, раскалывалось от гула самолетов и от разрыва зенитных снарядов, вспыхивающих ржавыми клубками. Когда отдельным немецким самолетам удавалось прорваться в зону самой переправы, наземная стрельба особенно учащалась. Косо падающие бомбы визжали, кладя людей на землю, рвали сам воздух, поднявшиеся кверху от разрывов столбы воды обрушивались на реку всей тяжестью.

Попытка прорваться к переправе и бомбить не обходилась немецким самолетам безнаказанно. Один самолет, распустив шлейф дыма, грохнулся в реку, другой, снижаясь, полз с надрывным ревом, а остальные держались на порядочной высоте. Шпарили по ним советские и заодно с ними суетившиеся у своих орудий румынские зенитчики.

Костров различил их, стоя на откосе, по песочно–зеленым шинелям и пышным барашковым шапкам и почему–то особенно обрадовался их присутствию на переправе.

Будоражащий, поневоле сдавленный голос в трубку:

— Доложите, в каком состоянии ваша армия? Где находятся войска и как вас колотят?

Первая часть вопроса обычна, можно бы попросту доложить о положении армии, мысленным взором перемещаясь справа налево по карте, — только, конечно, не открытым текстом, не по телефону. Пользоваться телефоном запрещено категорически. А второе: "Где и как колотят?" — можно ему, генералу Шмелеву, дать взбучку, а при чем тут армия? Кстати, не по вине одного Шмелева армия поставлена в невыгодное, прямо–таки казусное положение. Требовали до самого последнего дня наступать, рвать коммуникации неприятеля, и теперь такая заваруха… Армия оказалась в положении спутанного коня. В мгновение подумав об этом, генерал Шмелев дунул в трубку, словно этим стараясь прочистить ее, и наконец осторожно переспросил:

— Кодом доложить или лично подъехать?

Голос с того конца провода нервный, с нотками насмешки:

— Пока закодируете или поедете лично, немцы сядут вам на хвост, отрубят этот хвост… Доложите прямо, никто вас за язык не повесит… Уже тот факт, что мы теряем успех, а немцы приобретают этот успех, ни для кого не является секретом.

— Понимаю.

— Мало понимать! — перебил голос раздраженно. И через паузу: — Нам известно, немцы предприняли контрудар, судя по всему, более сильный, чем два предыдущих… Прорвали на широком фронте передний край, смяли оборону. Угрожают… Знаете об этом?

— Знаю.

— Заходят в тылы…

— Знаю.

— Подвижная группа танков совершает глубокое вклинивание, вплоть до угрозы штабу фронта.

— Возможно.

— Прорывается к переправам Дунафельдвар и Дунапентеле.

— Возможно и это…

— Что ты заладил как попугай: "Знаю… Возможно!.." — вспылил командующий.

Редко бывало с Толбухиным, чтобы он ругал кого–то и так раздражался. А вот сейчас вышел из себя. И Шмелев зримо увидел его, как утратил он спокойные, медлительные и даже флегматичные манеры, напоминающие манеры и привычки ученого: полные губы, полный подбородок, лицо, нервно подрагивающие бугристые надбровья, лоб, иссеченный морщинами, и глаза, некогда добрые, — все сурово скомкано, напряжено. Он слышал, как командующий сильно дышал в трубку, ожидая ответа.

Шмелев, однако, не обиделся. Поистине, впитал в себя старое военное правило: на резкость начальства не обижаться, видя в этом не свою личную, а чью–то слабость, но что касается перечить или возражать, то это уж, простите, в характере генерала Шмелева — клин клином вышибать. И он парировал упрек командующего резкостью:

— Не по адресу обратились, товарищ маршал… Кто–то проморгал, а теперь… на меня все шишки валите!

Помолчала трубка.

— Теперь поздно кого–то винить, — враз сбавленным, точно охлажденным голосом проговорил Толбухин и уже миролюбиво: — Скажи, Николай Григорьевич… милок… как ты намерен выправлять положение?

— Отбивать направо и налево, — трудно перестраиваясь на иной лад разговора, строго ответил Шмелев и, перегодя немного, спокойно пояснил: На левом фланге, на Драве, держат оборону войска 1–й болгарской армии Стойчева… Стойкий, скажу, генерал, оправдывает свою фамилию, и болгары дерутся — восхититься можно… А на правом фланге мотострелковая дивизия потеснена. Но совместно с танковым корпусом и конниками корпуса, спасибо им, свалились как снег на голову, и очень кстати, рубятся… От клинков аж свист идет…

— По твоему докладу получается, вроде все нормально, — проговорил Толбухин. — А фронт рассечен надвое: вот–вот будут захвачены переправы, и войска, а вместе с ними и мы, грешные, будем опрокинуты в воды Дуная и будем кунаться.

Это простецкое слово Шмелеву понравилось, и он ответил столь же просто:

— Окунуться бы не мешало… Так накалены обстановкой…

— Вот я про то и говорю, — загудел басовито Федор Иванович. — Значит, держишь, отбиваешься. А если за Дунай придется?

— Я вас не понял.

— За Дунай, говорю, перекочевать?

— Не понял вас, товарищ командующий.

— Глухой, что ли? — в сердцах проговорил Толбухин. — Подожмут немцы, столкнут, и придется эвакуироваться за Дунай, как наши вон тылы… Понял?

— Теперь понял, — ответил Шмелев. — Но я и все мои войска за Дунай не хотим… Это что же, лишние хлопоты наживать: уходить за Дунай, чтобы снова форсировать его? Нет уж… Как сказал один мой солдат: раз переправлялся через Дунай, другой раз, третий… Сколько же Дунаев–то!