Маршал Толбухин отвечал: "Спасибо. Совет учту", — а на самом деле думал о другом: "Уходить за Дунай нельзя, обидно — Вена станет казаться далекой, а на вторичное форсирование Дуная в ближайшее время и надежд не будет". И командующий фронтом принимает дерзкое решение: выстоять, за Дунай не уходить.

Приказ идет в войска армий, корпусов и дивизий. Как бы предугадывая это, командарм Шмелев через наконец–то налаженную связь дает телеграмму: "Плацдарм терять не собираемся. Бой ведем с перевернутым фронтом. Готовимся ударить по основанию клина зарвавшегося неприятеля".

В войне бывают кульминационные моменты, когда одна сторона, кажется, вот–вот выиграет сражение, а другая потерпит крах. Предвидеть этот момент, вовремя ввести в сражение свежие подкрепления — значит вырвать победу. В такой критический час, когда, казалось, неприятель вот–вот начнет топить в водах Дуная измотанные войска 3–го Украинского, командующий соседним фронтом маршал Малиновский отважился переправить на задунайский плацдарм 23–й танковый корпус. Целый танковый корпус! Через Дунай, по широченной реке, бушующей и скрипящей взломами льда. И пожалуй, именно эта смелая переправа танков вдохнула силы утомленному, изнуренному долгими боями соседнему фронту. Корпус с ходу нанес неожиданный удар, обрубая танковый клин врага с севера, со стороны осажденной Буды.

Дождался своего часа и Шмелев!

Уже неделю раненый командарм не покидал пункта управления в своей полуторке. Мало ел, пища не шла впрок, пил крепко заваренный чай, стакан за стаканом. У него поднимался жар. Не отходивший лечащий врач принимал все меры, чтобы сбить температуру, накладывая повязки на раненую ногу, стремясь предотвратить возможную вспышку гангрены. Весть о вводе в сражение танкового корпуса, переправленного через покрытую льдом реку, передали Шмелеву из штаба фронта. Командарм почувствовал, что настал и его момент, пытался в волнении встать и опять рухнул на койку. Сжав зубы, он перемог боль и продиктовал армии, сводной ее группе приказ наносить удар по прорвавшимся войскам неприятеля с юга…

Ни на час не утихало сражение. Дневное время сменялось ночным, но и в темноте войска продолжали врубаться в позиции неприятеля, нанося ему фланговый отсечный удар. Шаг за шагом отвоевывали потерянные рубежи, и Шмелев требовал продвинуть его полуторку поближе к войскам, чтобы "самому все видеть"… И когда наметился успех его удара с южной стороны, когда доложили ему, что передовые танки корпуса, посланного в подмогу соседним фронтом, лично Малиновским, встретились с головными силами армии Шмелева, обрубив таким образом вражеский клин прорыва, — командарм вдруг почувствовал, что нервное напряжение, не дававшее ему покоя, отхлынуло от сердца, и он ощутил невольную слабость и лег спать, велев не будить его…

Часы ожидания тянутся, как сама вечность.

В путь–дороженьку Верочка собиралась не один день, и еще заранее постирала белье, начала укладывать скудные вещи, раздумывала, брать ли с собою чью–то полковничью парадную шинель, подобранную в разбитой военной машине у города Печ. Нажитого ничего не было: шерстяные кофты, платья и платки, дареные Алексеем и его дружками на свадьбе, — все осталось в Бельчке после суматошного переезда. Позже наведывался туда Алексей за личными вещами — дом мадьярки сгорел дотла. Но худо–бедно, а из полковничьей парадной шинели можно сшить себе шикарное пальто.

Итак, все подогнано, высушено, поглажено, старательнейшим образом уложено — хлопотны и мучительны все–таки сборы в дорогу. Но теперь можно и передохнуть. Присела, а беспокойная мысль заставила встать и вновь — в который раз! — заглянуть в окно: день разгорался на диво, а Алешки все нет.

"Чего он задержался? Уж не случилось ли что? — западала мысль. — Да нет же, что может случиться. Не полезет он в пекло, хотя бы перед самым отъездом".

Глядела в окно и размечталась: вернется, затем подойдет машина, погрузимся — и кати по европейским дорогам аж до Бухареста, как уверял Алешка, а там в поезд и до Грязей, в родную Ивановку. "Чудно даже, вчера, кажется, в адском огне бывали, а сегодня — отъезд, тишина… — мимоходом промелькнуло в сознании Верочки, и она опять почувствовала ноющую в сердце боль: — Где же Алешка? Ну просто терпения нет! Сколько можно ждать!"

Раным–рано захотелось Кострову — вот уж непоседливый! — заглянуть в свой бывший батальон, хоть краешком глаза повидать ребят, попрощаться… Ну, взглянул, увидел и Нефеда Горюнова, и Тубольцева, и озорного лейтенанта Голышкина… Но потолковать как следует и отвести душу за махоркой не смог, так как батальон поднимался по тревоге, спешно занимал боевой рубеж, откуда завтра, а может и сегодня, предстояло ему идти в наступление. Подполковник Костров пытался отыскать командира батальона, чтобы узнать, какую задачу получили, — все–таки интересно, и он, Костров, вроде бы в ответе за батальон, за своих ребят. Застал командира на рекогносцировке, ввязался в это дело, хотя ему и вовсе не следовало торчать на какой–то рекогносцировке.

Возвращаясь часа через два с передовой, попал под страшенный минометный обстрел. Взрывы застали на совершенно голом месте, и, стремясь как–то укрыться, Костров увидел невдалеке разбитое глиняное строение, без крыши, где, наверное, содержался в пастбищную пору скот, и побежал туда. Взвизгивающая, разорвавшаяся в самой близи мина принудила его упасть, лежать, затем ползти по мокрой земле.

Кое–как дополз до катуха, укрылся за стеной, но минометы, стреляя по крутой траектории, клали мины навесно, доставая и то, что было укрыто за этой глиняной стеной. И как нарочно, обстрел и без того разбитого катуха участился. Все мины предназначались будто только для него, для Кострова. Он забрался в самый угол, в проем стены, пережидая и кляня все на свете: и войну, и паскудных немцев с их минометами…