Роют молча, с угрюмой сосредоточенностью. Никто не обронит лишнего слова, будто земляные работы поглотили всех без остатка, а усталость мешает говорить. Под вечер, когда жара спадает и ветер приносит из садов запахи сена и яблок, Нефед Горюнов шумно вдыхает ноздрями, медленно разгибается. У него ноет спина, ноют натруженные плечи и горят натертые до мозольного затвердения ладони. Он ворчит, как бы сбрасывая с себя тяжесть:

— Адская работа. А надо. Надо копать.

— Зачем надо? Совсем не надо! — басит Цулукидзе и щерится тонким ртом в сторону Нефеда. — Прикончим войну, приезжай ко мне. Гостем будешь… Семью давай, детей, внуков вези, всех забирай!.. Будем барашку есть на вертеле. Цинандали пить. Детей лесными орехами угощать…

— Надо бы и командира позвать, — советует Нефед и ищет глазами, мокрыми от пота, майора Кострова. Только сейчас вспоминает, что Костров с утра отпросился у командира полка поехать в Одессу, благо до нее от Тирасполя километров сто, а может, и меньше. Кто–то подсказал Кострову, что в Одессе есть мастер резиновых протезов. Сперва Алексей отнесся к этому скептически, не считал надобным носить резиновый протез, но после встречи с пленными, когда один немец, увидев у русского майора болтающийся рукав, удивленно и страшно проговорил: "Рука капут!" — Кострова больно задели эти слова, которые касались личной его трагедии, и, чтобы вот так не тыкал пальцем на него каждый встречный–поперечный и не бормотал сочувственно вслед: "Смотри–ка, инвалид пошел, калека…" — чего не любят, душою не принимают истые фронтовики, — Алексей Костров решил скрыть, как он думал, свое безобразие протезом.

Вернулся он часа в два пополудни, и Нефед, еще издалека увидев Кострова с болтающимся по–прежнему пустым рукавом, погоревал:

— Чего же… это… не сделали?

— А-а, нашел мастера, он к другому повел, к третьему, и всем нужны деньги…

— Черт с ними, с деньгами–то! — перебил Нефед.

— Да и я так думаю. Отвалил куш. Уверяли, будут отливать, сокрушенно проговорил Костров и спросил, как идут дела по укреплению обороны, сам взял в руку лопату, хотел было копать, но Нефед Горюнов заупрямился:

— Перестань, Алексей, без тебя управимся.

Копали день и ночь. Рубили, стучали. Земляные работы вконец надоели всем. Да и каким же изнуряюще долгим показалось сидение в обороне. Кажется, перелопатили землю на огромной территории, перевернули вверх дном не один холм и курган, а командиры, в том числе и Костров, настаивали:

— Рыть, рыть! — Костров и сам порой снова брал в руку лопату и копал.

Глядя на него, Нефед подозрительно щурил глаза.

— Ты чего, Нефед, косишься, вроде чем недоволен? — спрашивал Костров и спохватывался: — Могу и одной рукой, вот гляди — получается!

— Это само собой, привыкнешь, — отвечал Горюнов. — Да в толк не возьму… Вот была необходимость в землю уходить… Под Сталинградом, скажем. А так вроде и не копали. А тут враг не обстреливает, совсем смирный… Ихняя авиация не бомбит…

— А если будет обстреливать и бомбить? Тогда что? Голову в землю, а задницу кверху, как страус? — рассмеялся майор.

Рассмеялся и Нефед Горюнов. А минутой позже сказал:

— Не верится. Я вам сказал бы по секрету… Да и сами знаете, только таите…

— Какой секрет? Ничего не понимаю! — воткнув лопату в землю, приподнял голову Костров.

— Будто не знаете, — с упреком заметил Нефед. — Это нас обманывают.

— Кто обманывает?

— Наше командование.

— Нет, Нефед, напраслину наговариваешь. Да и посуди сам: какой интерес?

— Сидеть тут мы долго не будем, хотя и перерыли всю землю. Попомни мое слово.

— Но почему, ты мне объясни?

— На войне мы приобрели, как бы сказать, другое ускорение. И в окопах долго не усидим.

— Выходит, напрасно роем, все это впустую? — спросил Костров и нарочито строго добавил: — Командование знает, что делать. Да и не нашего ума…

— То–то и оно, что не нашего… Создадим ложную видимость обороны, уверим немцев, что зимовать тут собираемся, а потом и в момент стукнем!

— Стратег!

Костров лукаво усмехнулся; он и сам догадывался об этом, а сознаться в своих догадках не смел, просто не имел права.

— Хорошо бы, Нефед, твоими устами мед пить, — рассмеялся он и опять взял лопату, велев всем рыть, не переставая.

По ночам стали работать поочередно: одна группа копала и стучала железными скребками, другая — с вечера уходила в ближние тылы, в район деревни Копанки. Для этой группы удовольствия предоставлялись поистине райские: в садах созрели груши, они падали в траву, огромные, желто–спелые, и были до того наливные и сладкие, что таяли во рту. Откуда–то в плетеных корзинах крестьяне привозили молодое вино, оно было еще не крепкое, и солдаты пили его кружками, как воду, и постепенно хмелели. Затягивали: "Бьется в тесной печурке огонь…" и — вперемежку бражное, совсем уж разухабистое: "Шумел камыш, де–ре–е-вья гну–ли–ись…" — и потом засыпали вповалку и в обнимку на сене, под ветвистыми ореховыми деревьями.