За спинами собравшихся у мечети застучал автомат — и, словно перекрикивая друг друга, ему ответили еще несколько…

Уже ночью в городе начались беспорядки. Серьезные, такие, каких не было уже давно. К утру бой шел уже в нескольких местах, но самое главное — он не прекращался. Наученные горьким опытом предыдущих десятилетий, террористы действовали по принципу: ударил — ушел. Сейчас же целые городские районы оказались в их власти, полиция и даже жандармерия не справлялись с ситуацией…

Тела погибших при ночной штурмовой операции лежали в полицейском морге, доступ к ним был строго ограничен. Прошел слух, что власти намерены даже в смерти отомстить тем, кто противостоял ей с оружием в руках, похоронив тела убитых на скотомогильнике, где хоронят свиней. И хотя в радиусе пятисот километров от города не было ни одной свиньи, на Востоке свиней не разводили, — волна слухов ширилась, леденящие душу подробности передавались из уст в уста. Немногие после намаза ушли от мечети, многие собрались в мадафе или просто около мечетей. И речи, произносимые там, призывали не к миру — они призывали к крови, к войне…

Имам мечети аль-Хордж был одним из тех немногих людей, что попытались встать на пути безумия, собственными телами подпереть готовую прорваться плотину. После намаза он вышел к верующим, ожесточенно о чем-то спорящим около мечети, поднял руку, требуя тишины…

— Опомнитесь, правоверные! — громко крикнул он. — Путь иблиса лежит перед вами, его губы нашептывают вам слова мести и крови. Опомнитесь!

Один из крикунов, появившихся в это утро перед мечетью, тот самый, что кричал о вожде и о могиле со свиньями, посмотрел на часы…

— Но как же быть, когда русские не дают похоронить правоверного по законам шариата? — спросил кто-то имама.

— Правоверного? Вы называете этих людей правоверными?

— Но ведь они верили в Аллаха и в спасение и делали намаз так же, как делаем это мы…

Примерно в трехстах метрах от мечети около одного из домов остановилась полицейская машина. Сидевший за рулем человек в форме урядника вышел из машины, приложил к глазам бинокль. Затем обернулся и коротко кивнул.

— Вера правоверного проверяется не столько в словах, сколько в делах его! За этими людьми нет благочестивых дел, они сеяли кровь и смерть везде, где ступала их нога! Как можете вы…

В большом полицейском внедорожнике пополз в сторону люк, в полный рост поднялся снайпер, вооруженный штурмкарабином Драгунова с армейской оптикой; опершись локтями, он прицелился, задержал дыхание…

— …как можете вы ставить этих людей в ряд тех, кто живет…

Не договорив, имам схватился за горло и начал оседать, между сжатых судорогой пальцев заструилась алая кровь. Толпа слитно выдохнула…

— Вон они! — выкрикнул тот же самый, кто до этого кричал про свиней. — Это русские! Русские убили имама, русские убивают нас одного за другим! Русские нарушили договор с нами — воздадим же мучительным наказанием!

Иншалла…

— Земцова Юлия. Должна была поступить вчера ночью.

Дама на регистратуре, которой не мешало бы сбросить килограммов восемьдесят, а то медицинский халат на столь роскошных телесах чуть не лопался, раздраженно посмотрела на меня.

— Уважаемый! Я уже несколько раз говорила — таких здесь нет. Нет, и все тут!

— Должна была быть. Попытка самоубийства, потеря крови, проверьте еще раз!

— Я же сказала русским языком, не понимаете…

Раздражаться начал и я:

— Ее здесь и в самом деле нет, князь!

Кузнецов сидел на диване для посетителей, отложив в сторону «Санкт-Петербургские ведомости». Скорее всего, он сидел здесь и тогда, когда я вошел в холл больницы, просто мне было ни до чего, и я его не заметил. Это минус мне, причем серьезный. После того, что я сделал, мне вообще стоило бы завести глаза на затылке, а еще лучше — валить из города, вылететь первым же рейсом транспортного вертолета на «Колчак» и больше в городе не появляться. То, что я сделал, не прощается.