Сейчас, когда солнце светило и опасность была позади. Лот Моний подсчитывал убытки. Потери были огромными: два корабля с экипажами, почти полторы сотни невольников и весь торговый груз. Лот волосы готов был рвать от досады. Но что поделаешь, потерянного не вернуть. Капитан оглядел свою команду. Тридцать шесть усталых, сильных мужчин разных народов и цвета кожи занимались различными делами.

Часть из них во главе с Кассием чистила оружие, которого было слишком много для торгового судна. Лот Моний возглавлял корабль пиратов.

Два месяца назад Зеникет, предводитель разбойничьего общества в горах Киликии, собрал к себе на совет командиров небольших пиратских флотилий. Киликия была будто самими богами заселена теми, чьим ремеслом был разбой в водах Средиземного моря. В этот край люди стекались отовсюду — приплывали в челноках, спускались по горным тропам с сумой за плечами, бежали от непосильных поборов, находя здесь новых друзей, чтобы в будущем вместе испытать судьбу, грабя богатые торговые корабли, похищая молодых девушек и женщин, где обманным коварством, а то и прямым насилием. Не раз морским разбойникам приходилось вступать в бой с римскими военными кораблями, не раз их разбивали, но всякий раз пиратство возрождалось, как Феникс из пепла. Неистребимым было гнездо разбоя…

Совет проходил в роскошном зеленом шатре, укрытом от посторонних глаз неприступными скалами, командиры молчали. Зеникет восседал на мягких персидских подушках, то и дело, запуская пальцы в роскошную, черную, как смоль бороду.

— Я вас позвал, братья мои, — сказал Зеникет, — чтобы обсудить план нападения на египетский флот с ценным грузом для Рима.

Лот Моний и его сосед Руола переглянулись. Давно уже они не выходили в море, чтобы перехватить суда с такой крупной добычей. Приходилось довольствоваться небольшими экспедициями, грабя селения и храмы, находившиеся невдалеке от моря. И такая жизнь устраивала Лота, когда-то имевшего римское гражданство и лишенного его из-за постоянных нарушений закона. Лот Моний не хотел испытывать мощь римского флота, и ему вполне хватало мелких грабежей, когда он с тремя своими либурнами захватывал врасплох одинокое торговое судно, обобрав его дочиста, обратив команду в рабство, а корабль пускал ко дну. А теперь грандиозные замыслы Зеникета пришлись ему не по душе. Он знал, что такой большой караван наверняка обладает мощной поддержкой. В его охране не менее двенадцати актуарий [3] или либурн. К тому же корабли Равенского флота всегда, как волки, рыскают на главных судоходных путях. И даже если Зеникету удасться разбить и ограбить караван, то уйти от Равенского флота ему уже не удастся.

Почти сто пятнадцать лет минуло с того времени, когда Гней Помпей Великий [4] разбил могущество пиратов. До этого они владычествовали на морях так же, как римские легионы на суше. Римская республика, раздираемая борьбой за власть, не могла направить свой военный флот для борьбы с морскими разбойниками. Любые попытки сопротивления, оказываемые пиратам, жестоко пресекались. Еще бы! Как можно было сопротивляться пиратам, которые в короткое время построили арсеналы и наполнили их оружием, воинскими снарядами и машинами? На всем азиатском берегу поставили маяки и разместили гарнизоны. Флот их состоял из тысячи с лишним кораблей. Добычи они брали столько, что суда их, блистая царской роскошью, имели позолоченные пурпурные паруса и отделанные серебром весла. Но вскоре море стало для них тесным, и они объявили миру беспощадную войну. Их огромная армия разграбила четыреста городов в Греции и Италии. Пользуясь своей безнаказанностью, они становились наглее с каждым днем. Город, в котором была какая-либо святыня с богатыми дарами и приношениями, опустошался пиратами, которые оправдывали себя, утверждая, что богам не нужно золото, оно, дескать, только портит их.

Они похищали для азиатских геникеев [5] молодых девушек и женщин консульской породы из их богатых вилл, поместий и дворцов, омываемых голубыми волнами италийских заливов. И будь происхождение такой женщины даже от тех триумфаторов, чья слава прошла по всей земле, она, выставленная обнаженной на рынках Востока, продавалась на вес золота. И стыдливость ее сатрапы из Босфора оценивали дороже прелестей. За каждую ее слезу, они готовы были отдать целую провинцию. Наконец, пираты явились показать свои окровавленные паруса в Тибр и вызвали на бой владычицу мира — Капитолийскую волчицу. Им удалось взять в клещи Рим и его окрестности, и в Великом городе, зависимом от поступления хлеба из Африки и Сицилии, начался голод.

Тогда и решено было раз и навсегда покончить с пиратством. Разгромить морских разбойников поручили Гнею Помпею. После нескольких незначительных сражений полководцу удалось оттеснить пиратские флотилии к берегам Малой Азии, и там, у крепости Карацезиум, и произошла битва, в которой было истреблено более десяти тысяч пиратов, уничтожены множество разбойничьих судов и взято в плен бесчисленное количество рабов.

Тела убитых, как бы обнимая друг друга в прощальном приветствии, лежали на поле сражения. Не было места, где не видны были бы следы пролитой крови. Казалось, что огромные жертвы смогут прекратить пиратский промысел, уничтожить само воспоминание о прошлом разбойничьем ремесле. Но нельзя до конца уничтожить морской разбой. Редкие отщепенцы, напоминающие жалких бродяг, до сих пор бороздят волны Средиземного моря в поисках удачи. И чаще всего они кончают жизнь на кресте или на дне моря. Самые умные и ловкие из них больше занимаются торговлей, чем пиратством, и на ней пытаются создать свое благополучие. И если им удается это сделать, они снова пытаются стать добрыми и послушными гражданами той страны, где законы не особенно строги. Именно таким пиратом и был Лот Моний. Поняв, что Зеникету не собрать и двухсот кораблей для столь опасной экспедиции, Лот Моний, ничего не сказавший на совете командиров, той же ночью поднял паруса своих либурн и постыдно бежал с берегов Киликии, покрыв себя в пиратском братстве вечным и несмываемым позором.

Теперь, в горестный час, архипират вспоминал свое предательство, и разорение воспринял как кару богов. Но Лот Моний знал, что боги могут не только мстить, но и прощать. Поэтому неудачливый пират молил небо возвратить его кораблю фортуну. И небо услышало его. В команде «Исиды» находился бесценный человек по имени Хабан. Его держали на судне не из-за силы и ловкости рук и ног, напротив, он был тщедушным и щуплым человеком, а за его какое-то сверхъестественной остроты зрение. Он видел так хорошо, что на расстоянии двух морских миль различал опознавательные знаки любого корабля. Он был такой же неотъемлемой частью «Исиды», как и тутела. [6] А иногда его почитали даже больше, и при дележе добычи пай Хабана стоял на втором месте после капитанского.

И вот сейчас, как обычно, Хабан стоял на носу корабля и глазами обшаривал берег, проплывающий мимо левого борта. Ветер трепал его рыжую свалявшуюся бороду, но голый, отливающий бронзовым загаром череп был неподвижен. Сжатые и искусанные губы на ничего не выражавшем лице, были изъедены морской солью и покрыты трещинами. Внезапно в его глазах зажглись радостные огоньки, и он поспешил к капитану. Увидев Хабана, который ковылял к нему на кривых ногах, Лот Моний оживился. Надежда зажглась в его душе.