Вечером того же дня «Исида» вошла в бухту одного из многочисленных островов греческого архипелага. Темнело. Волны, словно играя, перекатывались от судна к скалам неизвестного острова.

Невольники, сидевшие на куче лохмотьев, тихо переговаривались. Всех троих пугала неизвестность, подстерегающая их впереди. К узникам подошел тот же пират, который утром приносил еду. Он, ничего не сказав, молча поставил посуду перед ними и грубо вылил в нее жидкую похлебку. Пелий даже не посмотрел на принесенный ужин. Весь день он отказывался принимать пищу, на вопросы пиратов не отвечал, держась с ними дерзко и вызывающе.

После обеда мальчишку чуть не избили. Однако Лот Моний, догадавшись о намерениях пиратов, обступивших Пелия, приказал им убираться на свои места.

Сейчас, когда мальчик вновь хотел отказаться от пищи, Актис попросила его не делать этого. И Пелий, вняв просьбе своей подружки, нехотя начал есть.

На небе зажглись звезды. Пора было ложиться на неудобное ложе. Вскоре трое невольников погрузились в чуткий тревожный сон.

Прошло несколько дней с того времени, как Пелий и Актис очутились на пиратском корабле. Один день повторял другой. Ничего практически не изменилось с первого дня заточения. Судьба пленников никого не волновала. Лишь один пират был благосклонен к рабам. Он иногда приносил невольникам жареные куски мяса и вареную рыбу, и не давал другим пиратам над ними издеваться. Этим человеком был Кассий. Лишь забота Кассия смягчила ненависть Актис, Пелия и Сильвии к морским разбойникам.

Время бежало незаметно. Куда неслась быстроходная «Исида», никто из невольников не знал.

Уже семь дней «Исида», рассекая волны Средиземного моря, шла на запад к берегам Италии. Лот Моний стремился как можно быстрее уйти подальше от греческих берегов, где его знало много людей, и каждый из них, увидев жалкое его состояние, мог донести и вызвать быстроходные актуарии Равенского флота. Нет, скорее на юг Аппенинского полуострова, закупить там товару и под видом греческого или парфянского купца прибыть в Неаполь. Там у Лота Мония жил сводный брат. Он занимался торговлей рабами и имел неплохую прибыль. Лот Моний загрустил, вспомнив, сколько рабов, он оставил в море во время той страшной бури. Эти убытки возместить удастся только через несколько лет долгого кропотливого труда. Пиратство пока придется оставить, немного навоюешь с одним судном да командой в тридцать человек. Но есть кой-какие запасы, да и за детей с острова Лесбос он получит немалый куш.

Так рассуждал предводитель пиратов, когда на горизонте появился парус корабля и стал быстро приближаться к «Исиде». Пираты заволновались: уж не римское ли военное судно идет к ним? На всякий случай схватились за оружие, хотя прекрасно понимали, что если это действительно римский корабль, то сопротивление бесполезно — на нем никак не менее сотни прекрасно вооруженных бойцов, а распознать в «Исиде» пиратский корабль для них не составит особого труда. О бегстве тоже вряд ли можно думать, так как после роковой бури пиратский корабль сильно потрепался и с новым запасным рулевым веслом уже не имел той быстроходности, что прежде.

Лот Моний проклинал судьбу, дрожа от страха и с надеждой смотрел на Хабана, который пристально всматривался в несущийся на полном ходу незнакомый корабль.

Время шло, и расстояние между судами медленно сокращалось. Наконец дозорный чмокнул губами и сказал:

— Это «Корсика».

Лот Моний облегченно вздохнул. Пираты же радостно загалдели. «Корсикой» называлось судно старого приятеля Лота Мония, дикого корсиканца Руолы.

Убедившись, что опасность миновала, пираты стали готовиться к встрече со своими собратьями по ремеслу, с которыми их связывало не только разбойничье ремесло, но и очень близкое знакомство, а то и дружба.

Когда корабли наконец встретились и их носы радостно запрыгали на волнах друг перед другом, началась торжественная церемония встречи разбойничьих судов, которую пираты всегда неукоснительно соблюдали. Руопа, стоявший на носу «Корсики», приветствовал первый:

— Привет тебе, Лот — капитан «Исиды», — сказал он на латинском языке. — Да сопутствуют боги всем твоим делам.

Капитан «Исиды» ответил Руоле точно таким же приветствием. Этот обычай когда-то морские разбойники переняли у римских патрициев, вначале в виде насмешки они передразнивали напыщенных римлян, а затем как-то сами собой приняли эту фразу за правило. Лот Моний пригласил Руолу на свой корабль, и когда тот по спущенным с «Исиды» на «Корсику» сходням взошел на борт судна, они крепко обнялись и расцеловались. После их ухода в каюту Лота встречу продолжили команды двух кораблей, и бурным, радостным приветствиям не было конца.

— Почему «Корсика» одна? — зайдя в каюту, спросил Лот Руолу. — А где «Пес» и «Медуза»? — Они немного отстали из-за перегрузки, — подмигнул тот, — но через пару часов будут тут. А где твои «Марс» и «Танит, почему я не вижу их паруса?»

Лот Моний вздохнул и поведал товарищу свою печальную историю.

— А ведь какой был товар! — закончил он. — Золотой товар. Мне он достался по дешевке от одного пергамца в Митиленах, а до этого недалеко от Родоса я потопил судно с тканями. Ну, ткани, разумеется, я забрал себе.

Руола глубоко посочувствовал незадачливому другу и поведал свою историю. Он с остальными пиратами отправился вслед за Зеникетом, но однажды в особенно темную ночь (в этом месте корсиканец хитро подмигнул Лоту Монию) его три корабля отбились от пиратского каравана и пошли своей дорогой. По пути, на свою беду, им встретился огромный корабль, который шел из Сицилии в Сирию, полный оружия. Руопа по доброте своей решил сам доставить этот груз в порт назначения и доставил. А капитана, команду и пассажиров, чтобы не утомлять их долгим плаванием, продал в рабство на одном из островов, что попался ему на пути. За оружие сирийские купцы отвалили ему гору золота и товаров, и теперь он спешит в Египет, чтобы славно наторговать там и снова набить кошелек.