В квартиру они вернулись на другой день вечером, и каждый из них нес или по два длинных толстых полена, или по одному, смотря по силам каждого. Но только что они вошли во двор, как услыхали крик в хозяйской половине, а Лизавета Елизаровна, стоя у рукомойника, плакала.

–  О чем, девка, плачешь? О чем слезы льешь?
– сказал шутя Терентий Иваныч.

–  Ох! тятенька пьяный пришел! Уймите вы его, он убьет мамоньку.

–  Проводи-ко ты, голубушка, в квартиру-то, а я ужо пойду погляжу, что хозяин творит.

Лизавета Елизаровна повела жильцов в новую половину, а Терентий Иваныч пошел к хозяину.

Елизар Матвеич, сидя у стола и держа в одной руке маленький пузырек, ругался. Он был пьян.

–  Э! Сосед!!. Посмотри-ко, што моя-то благоверная творит!.. Отравить хочет!
– кричал Ульянов.

–  Полно-ко, Матвеич, дурить-то!

–  Не веришь? Ты мне не веришь, што она с лесничим жила?..

–  Мне какое дело!

–  Тебе нет дела, а мне есть… Теперича ты не веришь, што она меня хочет отравить; а ты еще, верно, забыл, што я твой хозяин и могу теперича тебя взашей!

–  Да с чево ей отравлять-то тебя?

–  Нет, ты послушай…

В избу вошла Степанида Власовна с избитыми щеками, из носа сочилась кровь.

–  Варвар ты! Разбойник… - кричала Степанида Власовна.

Муж поднялся с лавки, но Горюнов усадил его.

–  Постой! ты знай, что я в рудниках робил и не эдаких еще скручивал… Ты поглядел бы на себя-то, на кого ты похож?..

–  Я? Ты думаешь: кто я? Я лесной князь, потому я над лесом командую.

Ульянов вошел в свою сферу и стал говорить о своей лесной службе - и, наконец, вошел в такой пафос, что, размахивая руками, бросил склянку, не заметив того сам, а Горюнов подобрал и положил в карман своего тулупа.

Между тем Степанида Власовна вышла на двор. Там Григорий Прохорыч возился с толстым сучковатым поленом. Как он ни ухитрялся расколоть его, оно не раскалывалось, а только топор крепче прежнего заседал в нем. Пелагея Прохоровна и Лизавета Елизаровна стояли недалеко от него и хохотали.

–  Да скоро ли, Гришка? Заморозить, што ли, нас хочешь?!
– говорила сестра.

–  Где ему, вахлаку, расколоть!
– говорила, смеясь, Лизавета Елизаровна.

–  А вот расколю! Уйдете ли вы?!
– горячился Григорий Прохорыч.

–  Ох ты, заводская лопата! И полено-то расколоть не умеешь.

–  Ты бойка! Ну, расколи! Расколи!..

–  Затопили печь-ту?
– спросила Степанида Власовна.

–  Да вот дожидаемся, когда этот вахлак расколет, - сказала Пелагея Прохоровна.

Хозяйка пошла в квартиру Горюновых, за нею и Лизавета Елизаровна с Пелагеей Прохоровной.

Григорья Прохорыча пот пробирал крепко, и ему очень было стыдно, что его осрамила хозяйская дочь, красивая девка, которую так и хотелось ему, по заводскому обыкновению, ущипнуть. И выбрал же он такое полено проклятое… нужно же было ей войти во двор с сестрой; но не будь ее, он скорее бы расколол полено, а то никак он не может попасть куда следует.

Однако все-таки он расколол полено, и когда пошел в квартиру, хозяйка уже выходила из нее.

–  Гляди, девка, наше полено взял, ей-богу!
– сказала Лизавета Елизаровна.

–  Есть што брать! Погляди на щепки сперва, потом говори.

–  Будь ты проклятая, хвастуша!

Девицы занялись разговорами, но недолго: кто-то застучал в стену, и Лизавета Елизаровна убежала, оставив своих сестер и брата у Горюновых.

Елизар Матвеич, объявив свой супруге, что завтра чем свет он отправляется в лес и поэтому ему нужно напечь хлеба, отправился с Горюновым в варницы. Это путешествие в варницы супруга объясняла тем, что он нашел по себе приятеля - пьяницу, а так как у нового приятеля нет денег, то он повел его разыскивать других приятелей, чтобы напиться пьяному.

–  И откуда это он все таких приятелей приобретает?
– спросила дочь.

–  Небось ты рада!

–  Есть чему мне радоваться.

–  То-то будешь опять строить лясы-балясы…

–  Мамонька…

–  Думаешь, не знаю, как ты с Ванькой Зубаревым… Смотри-кось, брюхо-то вздуло… Варначка!* _

* Каторжная.

Лизавета Елизаровна надула губы, села к окну, задумалась, утерла появившиеся на глазах слезы.

–  Чево там прихилилась (притаилась)… Я думаю, надо квашню заводить, - крикнула мать.

На другой день утром Ульянов отправился в лес, взяв с собой три ковриги хлеба и бурак с простоквашей. Он было начал придираться к дочери насчет склянки, но дочь успокоила его, что склянку ее матери приносил фельдшер и в этой банке был спирт, которым мать терла себе левую руку.

–  То-то, смотрите вы… Доведете вы меня до того, што я брошу вас, - сказал Елизар Матвеич.

Но так как эти слова доводилось и жене, и дочери слушать не в первый раз, то и теперь им в семействе Ульянова не придали никакого значения.