Вдруг он услыхал стук в стене от Ульяновых. Стал слушать. Еще стучали, и, кажется, сестра произнесла его имя.

–  Не пойду! Сам хотел - обругали. А теперь не пойду. Не смейся горох, не лучше бобов!
– проговорил про себя Григорий Прохорыч.

Его так и порывало идти к Ульяновым, но и не хотелось ему уступить. "Брюхо толще, так губа тоньше", - сказал сам себе Григорий Прохорыч и решил не идти, хотя бы они там все кулаки об стену отбили. Однако он не утерпел, слез с печки и, подошедши к стене, наставил левое ухо, чтобы услыхать оттуда что-нибудь, но стена была бревенчатая; он слышал, что кто-то говорил, - и вдруг захохотали, сперва Ульянова девица, потом его сестра. "Это они надо мной смеются".

Опять смех.

"А черт с ними!.. Нечего мне там делать…"

И Григорий Прохорыч лег на печь, но лежать было скучно, хотелось идти; он злился и на себя, и на Лизавету Елизаровну, и на сестру.

Пришла сестра.

–  Ты што же не пришел?
– спросила она брата.

–  Очень нужно.

–  Ну, брюхо толще, так губа тоньше.

–  Послушай, Палагея, што это она надо мной издевается?

–  Кто?

–  Кто?! Лизка!

–  Да и как не издеваться над дураком. Зачем ты ее в сенях-то обхватил?

Григорий Прохорыч замолчал. Теперь ему стало понятно, что сестра его стала приятельницей Лизаветы Елизаровны.

–  А што, Палагея, как ты думаешь, пойдет она за меня?
– спросил вдруг брат сестру, когда та уже стала засыпать.

–  Выдумывай.

–  Нет, всамделе!

–  Спи-ко лучше. Скоро утро.

Легли спать. Пелагея Прохоровна заснула скоро, но Григорий Прохорыч не мог заснуть. Утром брат и сестра молчали: брат стыдился сестры, сестра что-то обдумывала. Григорий Прохорыч уселся за сапог около окна, повертел его: починить без кожи нельзя - как ни верти, а нужна заплата.

–  Поговоришь?
– сказал вдруг дрожащим голосом брат сестре. Щеки его покраснели.

–  И што ты это выдумал, брат! Какая она тебе ровня?

–  А тебе што за ровня?

–  Я другое дело… Говори сам… это твое дело.

–  Как я буду говорить, коли она такая фря…

После обеда Пелагея Прохоровна зазвала к себе Лизавету Елизаровну. Лизавете Елизаровне, вероятно, уже было известно о намерении Григорья Прохорыча, потому что она поклонилась ему неловко, щеки покраснели более обыкновенного и голос ее был неровный.

Стали играть в карты. Все молчали. Каждый хотел что-то начать, но что-то удерживало.

Наконец первая начала Лизавета Елизаровна.

–  Какие нынче женихи-то молчаливые… - проговорила она, сдавая карты, как бы про себя.

Григорий Прохорыч покраснел, как рак, и не знал, что ему делать: сидеть или бежать?

Минут пять никто не промолвил слова.

–  Женишок! Што же ты молчишь?
– сказала вдруг Лизавета Елизаровна.

–  Я… - сказал Григорий Прохорыч, вздрогнув.

Обе женщины захохотали.

–  Хорош же ты будешь муженек, нечего сказать… Однако, Григорий Прохорыч, позвольте вас спросить: какие вы имеете на меня виды?
– сказала уже серьезно Лизавета Елизаровна.

–  Лизавета Елизаровна…

–  Убирайся!!.

И Лизавета Елизаровна, бросив карты, ушла от Пелагеи Прохоровны.

–  Поди к ней, пока матери нет дома, - сказала сестра брату.

Брат послушался сестры.

Когда он пришел к Ульяновым, Лизавета Елизаровна, сидя у пялец, плакала и, казалось, не заметила вошедшего Горюнова, который остановился в дверях и не смел тронуться дальше.

–  Лиза!
– сказал он.

Лизавета Елизаровна вздрогнула.

–  Зачем ты пришел?
– крикнула она.

–  Лизавета Елизаровна!.. Я люблю тебя.

Лизавета Елизаровна захохотала.

Григорий Прохорыч подошел к ней, обнял ее и поцеловал.

Она не сопротивлялась, но плакала.

–  Голубчик Гриша! Ты мне нравишься… Но…

–  Лизанька!..
– говорил Горюнов, прижимая Лизавету Елизаровну.

–  Гриша!.. Я не хочу тебя обманывать… - говорила, рыдая, Лизавета Елизаровна.

–  У! Дура! Ее целуют, а она плачет! Лиза, не смей плакать!..
– говорил шутя Григорий Прохорыч, утирая слезы с глаз и щек Лизаветы Елизаровны.

Лизавета Елизаровна боролась сама с собой, наконец встала и сказала:

–  Подумал ли ты о том, што про меня говорят на промыслах и на вечорках?

–  Што?

–  Ты веришь тому, што говорят про меня?

–  Нет.

–  Так я тебе скажу: што про меня говорят - верно… Я говорю тебе потому, штобы ты знал и после не каялся, што я обманула тебя… Одна голова не бедна!.. Я себя с ребенком прокормлю как-нибудь, зато меня никто не укорит.