Дмитрий Павлович поставил кружку.

–  Не надоело?

Светлана Сергеевна пальцами осторожно коснулась руки профессора.

–  Рассказывайте.

–  Приворожила, заколдовала, - продолжал Дмитрий Павлович, - так и северяне посчитали и враги. И что другое могли они подумать? Особенно когда Заряна велела опустить со стены стремянку - длинное бревно с нарубкой вместо ступенек - и крепкую веревку.

Могун, держась за веревку, взобрался по земляному склону к подножью стены и по стремянке поднялся на стену.

Заряна жестом приказала северянам отойти. Вождь перешагнул через край частокола и встал на помосте перед девушкой.

Северяне видели, как Заряна, сложив на груди украшенные браслетами руки, покорно склонилась перед воином.

А он, взяв в сильные руки русую девичью голову, долго смотрел в большие ясные глаза.

«Заряна… Зарянушка…» - и прижал к груди давно, безнадежно потерянную дочь.

–  Но ведь она же Полянова!
– возразила удивленно Вера.
– Вы же говорили: её Полян принес на городище?

–  Принес-то Полян. Но отцом девочки был грозный Могун. Лет восемь назад, когда налетело злое кочевье на приднепровские поселения, в одном из них заполонили они девочку, а мать убили. На следующий день захватили Поляна. Это уже в другом селении.

Полян нарочно никому не сказал на городище, что не его она дочь, и девочке велел не говорить. Знал: больше внимания и почета будет Заряне, если будут считать девочку его, Поляновой, дочерью.

А его дочь тогда больна была, не взяли её с собой кочевники, так и погибла бедняжка в сожженном селении. Потому, быть может, и привязался так осиротевший угрюмый кузнец к спасенной им Заряночке.

–  А как Могун узнал, что пела его дочь?
– негромко опять спросила Вера?

–  Как узнал?
– Дмитрий Павлович помолчал минуту, вороша веткой догорающие в костре угольки.

–  Чтобы рассказать, надо опять назад возвратиться. Славяне издавна песнелюбцами слыли, а приднепровская родина Заряны и сейчас песнями особо славится. Ну и тогда тоже нигде лучше не пели, нигде лучше песен не складывали. И жила ещё до рождения Заряны в одном из селищ над Днепром девушка, Добравой звали. Собой красивая, разумная, с голосом звонким и мастерица песни складывать.

Увидал её Могун (он тогда тоже ещё молодым был), полюбил. Не знаю, с родителями договорился и по доброй воле взял или выкрал, а только поженились.

И после свадьбы пела Добрава, песни складывала, и все её песни над Днепром пели. Одну лишь песню никому из чужих не пела молодица. Сложила её для Могуна, когда в поход уходил, - только ему и пела.

А в поход он уходил не раз, не два. Опытный был воин, прославленный. Когда собиралось войско приднепровское, всегда Могун над своими односельчанами был предводителем.

Стала подрастать у Добравы синеглазая Заряночка, и она эту песню выучила, мать слушаючи. Но строго ей Добрава наказала при людях заветную песню не петь. Хотела, чтобы для одного Могуна была песня, чтобы только его в походах берегла.

Ну… Вернулись с одного похода приднепровцы - многие их селения в пепелище. И то, в котором оставались жена и дочь Могуновы. Нет ни дома, ни песен, ни Добравы, ни Заряны… А теперь, как услыхал Могун эту песню, его песню, только для него сложенную и от чужих ушей сбереженную, вгляделся в Заряну, а она была мать вылитая, и диргем на лбу - так тоже Добрава носила… узнал.

Дмитрий Павлович ударил вдруг веткой по углям. Красно-золотые пчелы - искры взвились над древним очагом и погасли-растаяли в воздухе.

–  Вот и рассказу конец, - почти грустно сказал он, - теперь раков есть!

Никто не отозвался. Молчали ребята, ещё не привыкшие к мысли, что с концом раскопок кончилась и легенда о Заряне. Молчал и дед, углублённый в свои думы, может быть, в своё прошлое. И Светлана Сергеевна тоже молча смотрела на профессора.

–  Ну, а что же дальше было?
– прервал, наконец, тишину Игорь.
– Как городище? Заряна? Она, верно, к отцу ушла, на Днепр?

–  Городище цело осталось. Сами видели - следов разгрома и массового пожара на нем нет. Когда открылось, что странная девушка, показавшаяся сперва днепровцам не то колдуньей, не то жрицей, - дочь гордого Могуна, осада была снята. Даже дружным пиром вместе праздновали примирение.

–  На городище?
– с сомнением спросил Глеб.