— Правильно решил, — одобрительно кивнул Индеец.

— Не хотите позавтракать?

— Да, только лучше через несколько минут, — ответил Индеец. — Если не считать этих пяти кусочков инопланетного мяса, я за последние сутки, с тех самых пор, как прибыл в посольство, ничего не ел.

— Кстати, насчет посольства. Я должен связаться с ними вскоре, пока они еще не начали вас разыскивать. Правда, когда вас вывезли из операционной, я позвонил туда и наговорил им всякой ерунды, будто у вас тут роман с какой-то девицей, которую вы случайно встретили в ресторане, ну и все такое… но, по-моему, лучше уж не заставлять их сильно нервничать.

. — Когда я смогу подняться на ноги?

— Как только захотите.

— Отлично, — тогда дай мне отдохнуть еще часок, а потом мы отправимся в посольство.

— Не думаю, сэр, что в вашем состоянии вы сможете идти по такой жаре, — возразил Бруссар. — Уж лучше давайте я схожу за машиной и пригоню ее сюда.

Индеец кивнул, но тут же поморщился, когда боль с новой силой пронзила череп.

— Черт! — выругался он, хватаясь за затылок. — И долго это будет продолжаться?

— Что, сэр? — спросил Бруссар.

— Каждый раз, стоит мне только пошевелить головой, меня словно кто-то изнутри бьет тупым инструментом.

— Не знаю, сэр. Джилл сказала, что несколько дней у вас будут неприятные ощущения.

— Эти ее «неприятные ощущения» оборачиваются для пациента настоящей пыткой. Достань мне обезболивающее.

Бруссар сунул руку в карман и достал оттуда ингалятор.

— Вдыхать по одному разу через каждые четыре часа. Индеец отобрал у него ингалятор и сделал два полных вдоха.

— У меня нет времени валяться в постели и медленно приводить чувства в порядок, — проворчал он.

— Что-нибудь еще, сэр, прежде чем я отправлюсь за машиной?

— Две вещи. Во-первых, где моя одежда?

Бруссар подошел к стенному шкафу и велел дверце открыться.

— Здесь, сэр. А вторая?

— Принеси мне передатчик и не произноси при этом ни звука. Затем отправляйся за машиной и заезжай за мной через час.

Бруссар вышел из палаты и вернулся через несколько секунд, неся в руке крошечный аппарат, покоившийся на мягкой прокладке. Он вручил его Индейцу, отдал честь и вышел.

Индеец подождал, когда дверь за ним закроется, затем вставил передатчик в левое ухо.

— Доброе утро, сукин ты сын, — поприветствовал он.

— Как поживает твой желудок, Джимми? — спросил Тридцать Два. Его голос был далеким и слабым.

— Замечательно.

— Ну теперь-то ты наконец усвоил урок.

— Ты и представить себе не можешь, как много всего я тут усвоил.

Наступило долгое молчание.

— Ты ничего не хочешь у меня спросить? — наконец задал вопрос Индеец.

— О чем? — поинтересовался Тридцать Два.

— Ну, например, почему ты ничего не видишь.

— Полагаю, ты просто лежишь с закрытыми глазами, вот и все.

— Да, но только с одним, — сообщил Индеец.

— Это просто ребячество, Джимми, — сказал Тридцать Два. — Я здесь для того, чтобы помогать тебе, а я не могу делать это, если не вижу то, что видишь ты сам.

— Да нет, наоборот. Это я здесь, чтобы помочь тебе, — возразил Индеец. — И мне думается, первым делом я помогу тебе заново оформить наш контракт.

— Чего ты добиваешься, Джимми?

— Нам с тобой придется изменить кое-какие пункты вашего договора. Вам ведь нужна Пифия, верно?

— Да, нужна, и ты сам это прекрасно знаешь.

— И сколько вы готовы заплатить?

— Но мы же уже с тобой договорились, Джимми. Твоя свобода в обмен на Пифию.

— Моя свобода — это только первый взнос, — заметил Индеец, осторожно откидываясь на подушки и морщась от боли. — Теперь настало время потолковать о деньгах.

— Выкинь эти глупости из головы. Я никому не позволю водить Республику за нос.

— Это кто кого водит за нос? — возразил Индеец. — Я просто хочу получить честную плату за честный труд.

— Да ты никогда в жизни честно не трудился, — рявкнул Тридцать Два. — Мы пришли к соглашению, и ты обязан выполнять его условия.

— Нет, боюсь, что не обязан.

— Позволь тебе напомнить, что я могу прервать действие нашего контракта в одностороннем порядке в любой момент, и это будет для тебя весьма катастрофично.

— Ну-ну, давай, попробуй, — предложил Индеец.

— Почему ты говоришь со мной таким тоном! — требовательно спросил Тридцать Два. — Что на тебя нашло, Джимми?