— Выход на улицу, наверх, черт побери! — он сильно сжал руку и слегка тряхнул.

Мужчина кивнул и указал в противоположный конец зала. Дюмарест бросился туда, стараясь не зацепить работающие генераторы, крутящиеся барабаны и качающие насосы. Он понял, что спустился чуть ниже, чем следовало, и теперь бежал вверх.

Следующий пролет и два перехода привели его в просторную кухню, близость которой дала о себе знать сначала какофонией запахов, гулом голосов, а затем предстала его глазам. Прямо перед ним оказался мужчина, резавший мясо огромным ножом. Он уставился на Эрла в полном недоумении, сжимая окровавленный нож одной рукой, а вторую механически вытирая о замусоленный фартук. Откуда-то сбоку послышался резкий, как удар хлыста, командный окрик:

— Задержите этого человека! Задержите!

Мясник развернулся и стал приближаться к Эрлу, сжимая нож в огромном кулаке. Он был здоровым и крепким, его мышцы были натренированы годами работы.

— Оставайся на месте; там, где стоишь, — угрожающе произнес он, обращаясь к Эрлу, — только шелохнись, и я вспорю тебе живот.

Эрл бросился на него, ударив ногой в солнечное сплетение и одновременно парируя правой рукой свинг ножом. Мужчина изогнулся; Эрл с ходу нанес ему сильнейший удар левой в шею, чуть пониже уха, и выбежал прочь из кухни: еще раньше он заметил в конце помещения, за рядами кастрюль и печей, небольшую дверь, оттуда тянуло свежим морозным воздухом.

Пять секунд спустя Эрл оказался на улице.

Он упал, поскользнувшись на обледенелой мостовой; пытаясь подняться, заскользил и чуть не упал снова. Прохожий поддержал его под руку, помог восстановить равновесие и внимательно вгляделся в его лицо:

— Все в порядке?

— Да.

— Вы уверены? — спрашивал он взволнованным голосом. — Вы очень плохо выглядите, может, вы больны?

Вдоль улицы скользил открытый кеб; Эрл заметил молодое женское лицо, бледно-оливковым пятном выделявшееся на фоне темного капюшона. Эрл ринулся к кебу, подняв руку; его глаза застилал туман, сердце бешено колотилось в груди, боль растекалась по всему телу. Эрл почувствовал, что падает, теряя сознание.

Последнее, что он заметил, была надвигающаяся громада кеба, он попытался подняться, но не смог, услышал женский крик и отключился…

Телевизионные каналы, словно сговорившись, показывали одно и тоже: уроки химии, квантовой механики, теория биномов, прикладная физика, атомная инженерия, астрономия, алгебра, основы математики, — непрерывный поток учебных программ, необходимый для каждой нормально учащейся семьи. Мада, раздражаясь, выключила телевизор. Неужели так было и раньше? Да, вспомнила она, и тогда тоже. Научный подход. Если предмет не имеет научной ценности, то он, просто не принимаясь во внимание, сбрасывается со счетов. Танцы рассматривались с точки зрения контролируемого движения и физического развития. Пение предназначалось для развития голосовых и речевых возможностей и демонстрировало гармонию ладов и мелодий. Текстовые программы были просто курсами разных наук, показываемыми в виде лекций.

Но зачем ей это теперь?

Скрупулезно, с любовью, она подбирала интерьер своей квартиры, пробовала разные варианты… Она прошла по комнатам, перебирая пальцами тонкие кружева и мягкий шелк. Теперь во всем этом она находила неповторимое и мягкое очарование. Сколь много упущено ею в прошлом? Были ли учеба, постоянная тренировка ума, самосовершенствование действительно смыслом и целью существования людей? Нет, понимала она, вспоминая влюбленных в поезде, свои собственные увлечения; все это, конечно, больше, нежели удовлетворение потребностей естества.

Ошибка, размышляла она, откинувшись в мягком глубоком кресле. Один маленький ошибочный кирпичик, положенный в строящуюся систему в самом начале колонизации. Чей-то выдающийся яркий ум решил, что концепция всеобщего образования станет панацеей от всех бед и болезней общества. Но ведь не в таком уродливом виде, как это происходит сейчас. Дилемма: либо человек учится, стараясь получить профессиональный диплом, напрягается из последних сил, забывая о нормальных потребностях и простых человеческих радостях, — либо он опускается на дно общества, презираемый и попираемый всеми и каждым. Конечно, уровни нищеты, безграмотности и ограниченности тоже разнятся, как и смыслы жизней людей труда и интеллигенции; рабочий всегда видит реальные плоды своего труда, а ученый только расчищает пути чужих ошибок, пытаясь найти что-то свое и делая похожие.

Например, репатрианты, набор с того же Лоума. Этих людей можно было бы с большой выгодой использовать на тяжелых физических работах, которые так же требуются обществу, как и интеллектуальный труд. Необходимость и полезность выполняемой работы поднимали бы людей в собственных глазах, помогали им жить и развиваться внутренне. Конечно, проще было унижать и третировать их, хотя это было и низко и антинаучно. Эти люди были подлинной бомбой, которая рано или поздно взорвется.

Она автоматически провела руками по телу, расправляя складки одежды, почувствовала все линии, изгибы и тепло. Прикосновения разбудили воспоминания и чувства, испытанные ею недавно в поезде. И тут же мысли снова вернулись к мужественному незнакомцу.

Растущее нетерпение заставило ее поднять трубку телефона; пальцы послушно набирали знакомый номер. Лицо сиделки, появившееся на экране, было стерильно очищенным от эмоций:

— Да, мадам?

— Пожалуйста, расскажите о состоянии пациента 9-18.

Лицо чуть отдалилось: сиделка набирала запрос на внутреннем компьютере.

— Идет процесс восстановления, мадам. Повреждения были серьезными, потребовалась операция. Были внутренние разрывы селезенки, почки и кишечника. Переломы ребер и прободение легкого.