Феликс надулся.

– Ладно, – спустя пару секунд сказал он, – не хотел тебя впутывать, но раз уж разговор завернул в эту степь… Слушай внимательно!

И на бедную Муру обрушился новый ушат сведений.

Феликс вместе с несколькими приятелями организовал общество, которое абсолютно неоригинально назвал «Путь к свободе». Основная цель организации – свержение коммунистического строя, реставрация монархии и, как следствие, необычайный расцвет России.

– Надо вернуться к начальной точке трагедии Руси, к тысяча девятьсот семнадцатому году, – шептал муж, – толкнуть колесо истории вспять. Бедный русский народ не имеет собственной воли, он всегда, со времен Емельяна Пугачева, шел скопом за сильным лидером. Лишь пнем колосса, и он повалится, у социализма глиняные ноги.

– Феликс, ты сошел с ума! – перепугалась Мура. – Оглянись вокруг! Мы живем при полном тоталитаризме: армия, КГБ, повсюду стукачи… Твоя затея полнейшая глупость! Всех участников объединения посадят!

– А вот и нет, – зашептал Бирк, – у нас полнейшая конспирация. Может, тебе это покажется смешным, но принцип построения организации подсказал мне Ленин. Мы разбиты на тройки, в случае провала арестуют лишь ничтожно малую часть подпольщиков. Вот почему надо уходить из института! Я все продумал! Один из наших верных помощников работает в обществе «Знание», он будет мне выписывать путевки на лекции по стране. Ни у кого не возникнет вопроса, почему Бирк мотается от Риги до Владивостока. Это понятно: он ушел из института, зарабатывает деньги по командировкам. А я стану ездить туда, где мы организовали районные ячейки. И жить в столице опасно! Еще в деревне легче устраивать конспиративные собрания. Наш дом находится у леса, кто к нам, когда и в каком количестве прошмыгнул, не видно. Ясно?

Мура, потрясенная узнанным, молчала.

– Значит, развод, – подытожил Феликс. – Очень жаль, я люблю тебя и Алевтину.

– Если любишь нас, значит, должен подумать о семье, – выдавила из себя Мура. – А ну как тебя арестуют? Может, все-таки забудешь о революционной деятельности? Давай пойдем на компромисс: я не возражаю против переезда в колхоз и не стану спорить по поводу нашего ухода из института, но мы начнем спокойно преподавать в местном училище, сосредоточимся друг на друге и на воспитании дочери.

– Не могу, – отрезал Феликс. – Я обязан возродить Россию! Таково мое предназначение, цель и смысл жизни…

Пожилая дама вновь прервала рассказ. Мура помолчала, потом исподлобья посмотрела на меня:

– И как я должна была отреагировать?

Я вздохнула:

– Да уж! Думаю, мужу не стоило ставить вас в такое положение, он поступил крайне эгоистично.

Бирк медленно моргнула.

– А вы бы что выбрали на моем месте?

– Слава богу, я никогда не стояла перед такой дилеммой.

– И все же? – настаивала Мура.

– У меня нет детей, я не несу ответственности ни за кого… И все равно бы испугалась!

Хозяйка улыбнулась:

– А я впала в панику! Мы так поругались! Правда, шепотом. Кричать не могли – вдруг соседи услышат. В результате Феликс рано утром укатил в деревню, а мы с Алей остались. Девочка, конечно, ни о чем не подозревала, я ей сказала: «Папа решил новую книгу писать, ему нужен свежий воздух». Но через неделю я не выдержала, мы с дочкой собрались и тоже отправились в Палашовку. И пошла иная жизнь.

– Вы очень рисковали судьбой дочери, – покачала я головой. – Ведь если родителей арестовывали, ребенок оказывался в приюте.

Мура вздохнула:

– Ну да! Наверное, я плохая мать. Нам действительно пришлось очень нелегко.

– Думаю, в первую очередь материально, – сочувственно заметила я.

Бирк подоткнула под спину подушку.

– Вот как раз и нет. Родители Феликса увлекались собирательством. Системы в их покупках не было, коллекционировали все, что нравилось, – приобретали картины, статуэтки, столовое серебро, по принципу «хотим это иметь». Посудой пользовались, тарелки бились, свекровь это не огорчало. Сметет осколки и воскликнет: «А, новое купим!» В пятидесятых-шестидесятых годах прошлого века в комиссионках было полно вещей, за которые сейчас дают бешеные деньги. Только тогда приобретение серебряных вилок считалось мещанством, фарфор именовался «отрыжкой капитализма». Вот пластик или стекло – это было модно. Люди выбрасывали на помойку замечательную мебель и покупали шаткие столики на тонких ножках. Никогда не забуду, как шла однажды мимо свалки возле снесенного здания на Мясницкой и вдруг увидела стол. Роскошный, из ореха, с медальонами, чуть-чуть отреставрировать – и ставь в гостиную! И ведь кто-то его вышвырнул! Вон у нас в буфете набор тарелок… Он произведен в начале девятнадцатого века. Половины, правда, уже нет, но оставшимся мы пользуемся. Вчера Жаннуся, внучка моя, очередную розетку грохнула.

– Жалко! – воскликнула я.

Бирк махнула рукой:

– Абсолютно нет. Вещи созданы для людей, а не наоборот! Какой смысл ставить за стекло красивые чашки и каждый день пить какао из эмалированных кружек?

– Какао… – повторила я, – какао…

– Что? – не поняла Мура. – Хотите какао? Я сварю.

– Нет, спасибо, это я о своем, – быстро отказалась я.

Сама не понимаю, что зацепило меня. Отчего при упоминании обычного напитка в душе зашевелилась тревога?

– На мой взгляд, надо пользоваться тем, что имеешь, – вернулась к прежней теме Бирк. – Хотя Феликс в конце концов погиб из-за птички. Впрочем, не будь этой фигурки, было бы нечто другое.

– Из-за птички? – эхом отозвалась я.

Мура протянула руку, взяла с низенького столика толстый альбом с фотографиями и начала перелистывать страницы.

– Мы продавали вещи, собранные свекровью, и жили спокойно, – пояснила пожилая дама. – Естественно, не шиковали, привлекать к себе внимание не хотелось. Я не имела шубы, но носила качественное зимнее пальто из хорошего драпа, и питаться мы старались разнообразно, несмотря на сложности с продуктами. Я ухитрялась даже зимой доставать свежие огурцы. Но львиная доля вырученных средств от продажи старинных вещей уходила в организацию. Феликс постоянно мотался по командировкам. Билеты, питание, проживание в гостинице – все, конечно, было за свой счет. Еще он оказывал материальную помощь коллегам: организация росла, в основном она состояла из интеллигенции, творческих, непризнанных людей, а те жили впроголодь. Но однажды все закончилось. Внезапно.