– Хорошие знакомые зовут Вилкой. – Я попыталась установить контакт.

Мура кивнула:

– Ваша книга будет посвящена институту или сугубо Матвею?

– Намереваюсь написать историю коллектива, а Колосков долгое время стоял во главе его.

– Понятно, – протянула Мура, сложила руки на коленях и уставилась в окно, полузакрытое темно-синей гардиной.

В гостиной повисла напряженная тишина, мне стало не по себе. Но тут хозяйка не совсем уверенно продолжила беседу:

– История не всегда похожа на свежий пряник.

– Понимаю.

– Правда порой столь неприятна, что лучше соврать.

– Может, и так, – согласилась я.

– Придется сказать о Матвее не самые лучшие слова.

– У меня в планах нет намерения создать панегирик Колоскову, – быстро сказала я, – издатели «ЖЗЛ» будут рады острому материалу.

Мура вновь уставилась в окно.

– Матвей давно умер.

– Я знаю.

– Очень многие из нашего поколения ушли на тот свет.

– Ну… да, – пробормотала я, не понимая, куда клонит Бирк.

– Мало осталось непосредственных свидетелей тех событий, – протянула Мура, – а воспоминания, как правило, грешат субъективностью. Порой доходит до смешного. Был такой Моисей Абрамович Кац. Слышали о нем?

– В принципе… где-то читала, – обтекаемо ответила я.

Мура засмеялась:

– Душенька, простите старуху. Ну откуда вам знать! Моисей Кац был очень талантливый математик, почти гений. Он близко дружил с моим мужем Феликсом, часто бывал в нашем доме. Интеллигентный, энциклопедически образованный ученый. Но сейчас не о его уме речь. Моисей имел стандартный рост, что-то около метра семидесяти пяти, во всяком случае, был не выше Феликса. Так вот, через много лет после трагической кончины Моисея его бывший аспирант Радий Крымов написал книгу воспоминаний об учителе и подарил ее мне с трогательной надписью. В мемуарах Моисей назван лысым мужчиной огромного, почти двухметрового роста. Так вот, оба эти утверждения ошибочны. Кац не был лысым – он брил голову. Уж не знаю, по какой причине у него появилась эта привычка. Как-то мы семьями отправились на два месяца в Крым, и я очень удивилась: у Моисея на голове за время отдыха выросли буйные кудряшки. А теперь насчет роста… Радий очень мелкий, пониже меня, а во мне всего-то метр шестьдесят. Кстати, такой рост не помешал Крымову стать замечательным ученым. Радий всегда смотрел на Моисея снизу вверх, в прямом и переносном смысле, вот Кац и казался ему великаном. Людей, которые лично помнят Моисея, уже мало на свете. Спустя лет десять уйдут и они, а книга останется. И, прочитав ее, потомки будут уверены: ученый Кац был лысым гигантом.

– Поэтому столь ценен ваш рассказ, – подхватила я, – хочу записать его дословно. Вас не испугает диктофон?

Мура поежилась:

– Получится, что я свожу счеты с покойным. Матвея нет в живых, а мне придется вспомнить не очень приятные для него вещи. Вполне вероятно, что оценка событий Матвеем сильно бы отличалась от моей, но оправдаться он не сумеет. Право, это некрасиво. Хотя, признаюсь, я испытываю огромное желание выплеснуть негатив.

– О ректоре нельзя сказать ничего хорошего? – Я решила подтолкнуть Муру к повествованию.

– Я постараюсь сохранять объективность, – вздохнула Мура. – Из Матвея получился отличный советский руководитель, и он сознательно принял решение стать «голубчиком». Очень хорошо помню тот день – Матвей тогда с Феликсом крепко поругались. Муж всегда отличался детским максимализмом, вот он и налетел на приятеля, обозвал его предателем, а Колосков не обиделся, спокойно ответил: «У каждой медали две стороны. Ты однобоко смотришь на проблему. Если ректором станет Потапов, всем придется плохо. Да, я «голубчик», но, исполняя данную роль, я сумею многим помочь, тебе в том числе! Ты сколько раз говорил, что мучаешься в городе? Так вот, получишь дачу!»

– Кто такой «голубчик»? – удивилась я.

– Ученый еврей при губернаторе, – вздохнула Мура, – хотя вы, наверное, не знакомы с творчеством Салтыкова-Щедрина.

– Читала книги упомянутого вами автора, – обиделась я. – И великолепно помню историю про губернатора, который ненавидел образованных, умных людей, а заодно являлся антисемитом. Чтобы иметь возможность травить иудеев, наместник приблизил к себе ученого еврея и всякий раз, когда на чиновника налетали с упреком демократически настроенные интеллигенты, он восклицал: «Помилуйте, господа! Обвинения в ненависти к иудеям ложны! Со мной работает ученый еврей!»

Мура грустно улыбнулась:

– Хорошо, попробую рассказать правду. Очень надеюсь, что сумею удержаться от желания посплетничать. Хотя я зла на Матвея и считаю его виновным в смерти Феликса. Да, а недавно еще и новая гадость выяснилась. Ну ладно, по порядку… Начну все же с хорошего. Начальник из Матвея получился неплохой…

Мура очень хотела быть объективной, поэтому перечислила все благодеяния ректора: заботился о коллективе, выбивал всем квартиры, сумел организовать дачный поселок, выстроил новое здание института, создал издательство, радел об аспирантах, поддерживал молодых ученых, не забывал о стариках, сам активно выпускал книги, изучал птиц и даже описал новый, никому не известный вид. А еще был идеальным семьянином, обожал жену, и та платила мужу горячей любовью.

– Просто ангел, – пробормотала я. – И за что вы на Матвея сердились?

Мура взяла лежавший на ручке кресла плед и завернулась в него.

– Не успел Матвей получить докторскую степень, – продолжила она, – как умер старый ректор, Виктор Гаврилович. Колоскова вызвали в министерство и предложили стать руководителем заведения. Матвей подходил на эту должность со всех сторон. Во-первых, он не был членом КПСС.

– Постойте, – удивилась я, – я не настолько молода, чтобы не знать: в годы социализма членство в компартии было обязательно для любого, кто желал сделать мало-мальски успешную карьеру!