— Не могу. Я покраснел. Такая уж у меня натура. Сущее проклятие.

— Зато у тебя нет веснушек. Пошли ему записку. Не Горну, мечнику. Попроси его присоединиться к нам.

— Майкл, — лорд Томас уставился на друга, — ты оскорбляешь мою гордость. Сейчас вся знать, собравшаяся в театре, мечтает о том, чтобы Сент-Вир составил им компанию. Я отказываюсь поступать как все и уподобляться барану, идущему вместе совсем стадом. Кроме того, что мне делать, если на приглашение мечник ответит отказом?

— Думаю, — раздраженно произнес Ричард, — мне спектакль не понравится. Полагаю, будет какая-нибудь глупость. Я считаю, мы должны смешать карты тем, кто на нас ставит, и уйти.

— Можем поступить и так, — согласился Алек. — Однако, к твоему сведению, люди, которые сейчас ходят по сцене, — актеры, и они вот-вот начнут представление. Если ты хочешь уйти, знай, что ты оставишь театр посреди первой сцены, и все на тебя будут пялиться еще больше. Сядь, Ричард. Погляди, вот и Герцог.

Герцог, наряженный в тяжелые доспехи, пересек сцену, оставив за собой несколько придворных, желавших поведать зрителям о своем повелителе. Актеры говорили совсем как в жизни, за одним исключением — слова выстраивались особым образом, придавая речи своеобразный ритм. Один актер сменял другого, но ритм оставался прежним. Придворным Герцог нравился. Он был мудрым и благородным. Его сын и наследник являл собой полную противоположность отцу. Наследника никто особо не любил. Он ходил вечно мрачный и носил траур в память о матери, которая умерла во время родов, дав жизнь его сестре, Грациане.

Придворные ушли со сцены, после чего в задней ее части подняли занавес, за которым сидела девушка с золотистыми волосами и беседовала с попугаем в клетке. Красавица называла себя несчастной Грацианой и утверждала, что хоть она и несчастна, но вместе с тем она и счастливее многих дев, вынужденных лежать и страдать в тесных кроватях или же принимать участие в обрядах при свете полной луны.

Ричард подумал, что попугай, наверное, настоящий. «Мы с тобой пленники обстоятельств, рождения, места и людей. Я должна поведать, что меня гнетет. Ты терпеливый слушатель, а мой рассказ не может не вызвать слез!» — обратилась девушка к птице. Однако, прежде чем дочь Герцога успела объясниться, вошел ее брат Филио, который изрек несколько высокомерных фраз, подвергнув сомнению непорочность ее девичьей чести, бросил гадкую реплику о попугае, после чего обратился к зрителям со словами: «Никто не смеет делить со мной горе и радость, покуда я не докажу всю искренность своих чувств».

Ричарду не терпелось увидеть старого благородного Герцога. Поскольку все только и делали, что говорили о нем с самого начала представления, мечник решил, что в спектакле речь пойдет именно о старике. Однако, вопреки ожиданиям Сент-Вира, Герцог быстро умер, причем, что самое обидное, этого даже не показали. Новым герцогом стал Филио. После этого на сцену вышел величавый министр с длинной бородой, спешивший рассказать Грациане о произошедшем. Министра звали Ядсо, и он подозревал, что старого герцога убили. Чуть позже цирюльник, который также брил и близкого друга Филио, предупредил Ядсо, что жизнь министра в опасности, и, если он немедленно не оставит пределов страны, его ждет вызов на дуэль до смерти. Ядсо кинулся сообщить о своем отъезде девушке: «Не каждый раз под силу нам узреть подлинную суть. Узлы молчания сокрыли истину от нас, и мы, беседуя друг с другом, ее высвобождаем. Игра началась — пора в путь!» В ответ Грациана воскликнула: «Беги! Беги! Ты честен и праведен, а вместо платы прими мою признательность!»

Оставшись в одиночестве, девушка, рыдая, поведала зрителям о своем преступлении. Неужели главная злодейка — она? Нет, оказалось, что Грациана всего-навсего влюбилась в простолюдина. Вдруг попугай, ни с того ни с сего, эхом откликнулся на ее слова. «Любовь! — проскрипел он. — Любовь!» Все восприняли случившееся как должное, и Ричард счел, что неожиданная говорливость попугая предписана действием. Может, это и не настоящий попугай, а может, и настоящий — просто кто-то вместо него говорил за сценой.

А новый герцог все продолжал докучать сестре. Наконец, он добился от нее признания в том, что она влюблена в мечника. После этого Филио повернулся к публике и произнес речь, в которой обрушился с поношениями на мечников и дело, которым они занимаются. Ричард заметил, что Алек на него поглядывает, и осклабился. При всем при этом Филио беседовал с сестрой ласково, проявляя на словах участие. Молодой герцог сравнивал добродетель с хорошим вином, которым можно наполнить что угодно — хоть череп, хоть чашу из золота. «О Боже», — прошептал Ричард, который уже понял, что собирается сделать Филио. Алек зашикал на друга. Герцогу удалось успокоить сестру сладкими речами, и Грациана пообещала уговорить возлюбленного встретиться с братом. Стоило Грациане уйти, как Филио затопал ногами, заругался и в завершение свернул попугаю шею. «Ага, значит, попугай либо хорошо выдрессирован, либо на самом деле кукла», — подумал Ричард. Герцог, задыхаясь от ярости, скрылся за кулисами, желая ее на ком-нибудь выместить.

Ричард даже и не осуждал мечника. Возможно, в те времена, когда писалась пьеса, такое поведение для мечников считалось вполне допустимым. Ну, разумеется, в мире, где все разговаривали друг с другом стихами, видимо, и мечники были какими-то особыми. Филио тепло встретил возлюбленного сестры, и мужчины в честь знакомства выпили вина из черепов. Мечник отмочил по поводу черепов плоскую шутку, после чего произнес тост: он пил за погибель всех врагов семейства герцога. Тост оказался весьма кстати — выяснилось, что у Филио имеется для мечника работа. Враг оскорбил честь его дома, и теперь оскорбление могла смыть только кровь. Мечник, вне всякого сомнения польщенный вниманием герцога, согласился.