При его слабом здоровье он безостановочно предавался утехам. Ань Дэхай разведал все подробности от своего нового знакомого, гардеробного слуги Его Величества по имени Чжоу Ти, который оказался земляком Ань Дэхая.

— Его Величество почти все время пьет и не может доказать свою мужскую состоятельность, — рассказывал он мне. — Ему нравится смотреть, как его женщины ласкают друг друга во время танцев. Эти танцы длятся всю ночь, даже когда Его Величество спит.

Я вспомнила последнее посещение Сянь Фэна. Он все время говорил о своей несчастной судьбе и никак не мог остановиться.

— Нет никакого сомнения в том, что предки, когда я с ними встречусь, растерзают меня на десять тысяч кусков. — Он нервно засмеялся и закашлялся. В груди его при этом что-то зашумело и захрипело, как в пустом ящике. — Доктор Сан Баотянь прописал мне опиум. Впрочем, я не боюсь смерти и не имею ничего против того, чтобы умереть, потому что считаю, что смерть освободит меня от страданий.

Постепенно для всех в правительстве стало ясно, что здоровье Его Величества снова ухудшается. Об этом красноречиво говорило его бледное лицо и пустые глаза. С тех пор, как он вернулся в Запретный город, министрам было предписано докладывать ему о состоянии государственных дел в спальне.

У меня сердце разрывалось, глядя на то, как его покидает последняя надежда. Перед уходом он сказал:

— Я очень сожалею. — Он грустно посмотрел сперва на колыбель сына, а потом на меня. — Меня ничего больше не интересует.

Я смотрела, как мой муж облачается в свое драконье платье: у него не было даже сил натянуть рукава! Чтобы обуться, ему потребовалось сделать три глубоких вдоха.

«Мне необходимо, пока еще не поздно, обратиться к нему с просьбой, чтобы он даровал мне право самой воспитывать нашего сына!» Эта мысль пришла мне на ум, когда я смотрела, как Ею Величество усаживается в паланкин. Я уже и раньше намекала ему об этом своем желании, но никакого ответа не получила. Если слушать Ань Дэхая, то император никогда не оскорбит Нюгуру тем, что отнимет у нее право называться первой матерью.

Мой ребенок, который родился в мае 1856 года, получил официальное имя Тун Чжи. Первое слово означало «совместность», второе — «правление». Значит, его имя означало «совместное правление». Будь я суеверной, то сразу бы увидела в этом имени предзнаменование судьбы.

Празднования начались на следующий день после его рождения и продолжались почти месяц. На это время весь Запретный город был превращен в праздничную площадку. Со всех деревьев свешивались красные фонарики, все были одеты в красное и зеленое. Во дворец пригласили пять оперных трупп, и представления длились день и ночь. Пьянство среди мужчин и женщин всех возрастов было повальным. Самый распространенный вопрос, который звучал в это время в Запретном городе: «Где здесь туалет?».

К сожалению, несмотря на всеобщее веселье, плохие новости продолжали поступать. Сколько бы мы ни увешивали себя символами удачи и победы, варвары неуклонно продолжали наносить нам поражение за поражением за столом переговоров. Для ведения этих переговоров были откомандированы министр Чжи Цзинь и государственный секретарь Кью Лянь, тесть принца Гуна. Они вернулись с новым унизительным договором: тринадцать стран, включая Англию, Францию, Японию и Россию, составили против Китая альянс и настаивали на том, чтобы мы открыли им новые порты для свободной торговли опиумом и другими товарами.

Я послала нарочного к принцу Гуну, приглашая его посмотреть на своего новорожденного племянника, однако втайне я надеялась на то, что он сможет убедить Сянь Фэна вновь вернуться к государственным делам.

Принц Гун явился немедленно, но казался очень взволнованным и рассеянным. Я предложила ему свежие фрукты и изысканный чай из Ханчжоу. Он выхлебал чай в несколько глотков, словно это была простая вода. Мне показалось, что я выбрала для визита не самое благоприятное время. Но стоило принцу Гуну увидеть Тун Чжи, как он вытащил из кармана маленькую вещицу: ребенок заулыбался, и дядюшка моментально растаял. Возможно, тут бы и началась наша беседа, но пришел посыльный с какими-то документами на подпись принцу, и он на некоторое время забыл о ребенке.

Я потягивала чай и качала колыбель. Мне показалось, что после ухода посыльного принц Гун как-то сразу сник. Я спросила, что его так печалит, уж не новый ли договор. Он улыбнулся и ответил утвердительно.

— Мне кажется, что мне не двадцать три года, как на самом деле, а гораздо больше, — признался он.

Я попросила его рассказать подробнее об этом договоре.

— Неужели он так ужасен, как об этом говорят?

— Даже еще хуже, — был ответ.

—У меня есть по этому поводу кое-какие мысли, — рискнула признаться я. — Я ведь уже помогала Его Величеству в разборе государственных бумаг.

Принц Гун внимательно на меня посмотрел.

— Кажется, это вас удивляет? — спросила я.

— Не очень, — ответил он. — Мне бы только хотелось, чтобы Его Величество тоже проявлял интерес

— А почему бы вам снова с ним не поговорить?

— У него уши заткнуты ватой, — вздохнул принц. — Я не могу его расшевелить.

— Я могла бы оказать влияние на Его величество, если бы вы немного глубже меня проинформировали, — сказала я. — В конце концов, ради будущего Тун Чжи мне надо об этом знать.