Их бесшумная беготня взад и вперед привлекла внимание остальных постояльцев – князей и вельмож из Междуречья, Индии, Греции и нагорий Кавказа, пестрота одеяний которых придавала постоялому двору живописность.

Гют закончил завтрак, приказал вызвать хозяина и спросил, кто должен доложить Михрнерсэ о его прибытии.

– Я вызову распорядителя приемов, – предложил хозяин.

– Хорошо, что эта собака раньше нас попала во дворец! – сказал Кодак.

Гют вначале не отозвался, но потом, передумав, недоверчиво переспросил:

– Почему?

– Он первым пожалуется Михрнерсэ, и тот разъярится. А потом, прочитав ответное послание, рассвирепеет еще более!

– И ты с этой глупой головой надеешься быть принятым во дворце?

– Вот уже тридцать лет, – не гневайся, – как я нахожусь при марзпане и служу ему этой глупой головою.

– А знаешь, что сделается с тыквой, если ее тридцать лет держать в погребе?

Кодак быстро взглянул на него и невозмутимо ответил:

– Тыква сгинет, господин. Но я-то говорю не о тыкве, а о голове Кодака! Если б мы… – продолжал он спокойно и медленно, как бы размышляя вслух, – если б мы подоспели в первую минуту ярости Михрнерсэ, о почетном приеме нельзя было бы и мечтать. А так он полает, полает, и пока мы подоспеем, он уже будет только ворчать… А это не опасно!

– Нет, оказывается, голова у тебя не такая уж глупая! – смеясь, сказал Гют.

– Дворцовая голова! – не без гордости сказал Кодак. – Что же касается тыквы, то она произрастает на огороде.

Старик был намного умней и хитрей, чем казался на первый взгляд. Он намеренно напускал на себя простоватость: чтобы скрыть свою проницательность.

Вошел пышно разодетый посланец азарапета Персии. Он церемонно приветствовал Гюта и, придав серьезное выражение своему красивому юному лицу, с полуулыбкой сообщил:

– Азарапет не может принять вас сегодня. Приказано передать, чтоб вы ждали приглашения.

– Причина? – не скрывая возмущения, спросил Гют. Посланец сурово и сдержанно ответил:

– Дальнейшее – излишне! Я сказал вам все! – и, повернувшись, быстро удалился.

Кровь бросилась Гюту в голову. Его гнев усиливало еще то обстоятельство, что посланец говорил в присутствии хозяина постоялого двора. Когда последний вышел, Гют стал в ярости ходить по комнате взад и вперед.

– Не волнуйся, – сказал Кодак, – желчь разольется! Я отомщу и за это: как бы ни было, я армянин и сюниец!..

Гют не отозвался. Унижение так подействовало на него, что у него дрожали руки. Он часто направлялся к двери, как бы намереваясь выйти. Но куда идти?.. Кругом Персия, сотни фарсахов отделяют его от родной страны. И кому поведать о своем унижении? От кого узнать о способах мщения? Кто будет ему защитой, если его внезапно заточат в темницу? Гют хорошо понимал, что его миссия могла и не увенчаться успехом. Он вспомнил, что в Персик есть армянские нахарары и армянское войско. Но где они? Близко или далеко? Да и чем могли они помочь?

Один Кодак оставался невозмутимым. Он встряхнул головой и сказал каким-то новым и внушительным тоном:

– Слушай меня, государь! Оставим дорожные шутки! Ты не лишен разума, точно так же, как я не лишен опыта. Давай поразмыслим вместе На царя царей надежды нет – это ясно! Он неразумен и необуздан. А Михрнерсэ – человек разумный, и его гнев знает меру. Давай рассчитывать на него и искать пути. Умный враг – наполовину друг!

Гют на этот раз прислушался к словам старика, тем более что ничего другого ему и не оставалось.

– Гм-м!.. Говоришь, наполовину друг? – протянул он задумчиво.

– Ведь если против тебя ополчится разумный враг – то по разумному же поводу. Попробуй, предложи ему разумный мир, – увидишь, примет он или нет… Азкерт – это бешеный тигр: дай ему трех овец, он все равно бросится на тебя. Михрнерсэ же нужно наше вероотступничество, а не наша кровь.

Гют усмехнулся с горечью и насмешкой.

– Хорошо, хватит! – молвил он, с досадой отворачиваясь.

Кодак глядел ему вслед. Его взгляд был спокоен, но в глазах мелькнули едва заметные искорки. Он вышел в сад, мурлыча себе под нос единственную известную ему духовную мелодию.

Настроение у него было не очень плохое.

Хосрова также задержала стража. Коней с телохранителем отослали в конюшни позади дворца, а самого его ввели в один из внутренних дворов. Здесь он ждал очень долго, пока явившийся служитель не сообщил, что Михрнерсэ приказывает ему явиться Хосров поспешил; он знал расположение дворца. Дойдя до последнего большого двора, посреди которого был разбит сад, служитель проводил его ко дворцу, стоявшему в глубине сада. Стены дворца были облицованы цветными изразцами. Хосров в сопровождении дворецкого вошел, служитель отдернул перед ним шелковый занавес, и величественный полутемный зал открылся взору Хосрова. Прямо против него, перед изразцовой печью, восседал на ковре худощавый старец. Облокотясь на бархатные и шелковые подушки, он, казалось, дремал с открытыми глазами. Маленькие немигающие глазки на его белом, как мел, мертвенном лице не выдавали глубоко затаенных мыслей я страстей. Перед старцем были разложены пергаментные свитки, тушь для письма и тростниковые перья.