Мы нарвали огромные охапки и с ними потащились обратно к деревне. От травы с зёрнами шёл глубокий, щекочущий запах. Мне захотелось есть, и желудок заворочался, как проснувшийся в берлоге медведь. Потом он стал едва слышно урчать. Но я представил сколько времени пройдёт от момента, как мы принесём эти зёрна в деревню, до того, как, наконец-то, появится душистый, горячий хлеб, и насильно заставил его снова уснуть, прогнав из головы мысли о еде.

Инри шёл рядом со мной, время от времени озадачивая меня глупыми и неожиданными вопросами. Но я отвечал однозначно, пытаясь не вдаваться в слова, чтобы случайно не открыться.

Он спрашивал об Алине, о том, что я думаю о ней, хотя сам, несколько минут назад запретил мне даже смотреть на неё. Значит, он боится, понял я. Боится, несмотря на свою абсолютную власть в деревне. Я представил, каким он был в том мире. Несомненно, бесправное существо, которого либо не замечали, либо не воспринимали всерьёз. А здесь, став наместником режиссёра, он сделался почти богом. И мне понятно, что таким его безропотно признали женщины. Но почему ни один мужик не поспорил с ним о праве на «престол»? Почему ни один не попытался отобрать у него «прайд»? Неужели, он настолько умён, что смог заставить их даже не думать об этом?

С ним нужно быть предельно осторожным, подумал я, глядя на Марию. Она встречала нас. Когда мы подошли, она тут же забрала у Инри охапку хлебной травы, и я с Миком поплёлся за нею.

Инри сразу же ушёл в свой шалаш. Я бросил охапку на землю, рядом с охапками Инри и Мика, и поплевав на ладони, а затем потерев их друг об друга, ушёл к себе. 

Но внутри шалаша было душно, хотя тот же бессолнечный день радовал прохладой. Возможно, виною тому были сухие листья, от которых исходил приторный, суховатый запах. И я выбрался из шалаша, решив прогуляться в лес.

Но опасаясь наступления времени тьмы, я в лес не пошёл. Пробродил недалеко от деревни, и когда начало резко темнеть, бегом рванул к своему шалашу.

Когда навалилась густая тьма, я уже был от своего жилища метрах в ста. На ощупь, осторожно, я добрался до него, и нырнув внутрь, завалился на сухую траву.

Хотя время тьмы и света сменяли себя кое-как, я всё же внутренне научился чувствовать приближение самой смены. Любая случайность — это не понятая нами закономерность. Эту фразу я ещё в юности вычитал в какой-то «умной» книге, и полностью с нею согласившись, теперь частенько её себе напоминал. Значит, нет никакой оригинальности. Всё банально, хотя нет, всё так, как было с самого начала. Всё это я выскажу самому режиссёру, когда закономерность приведёт меня к нему. Я плюну ему в лицо словами, которые ему явно не понравятся.

Придёт время, думал я, и наша с ним встреча обязательно состоится. Что придавало мне такую уверенность? Я точно не знал. Но я знал, что каждый мир, настоящий или созданный искусственно, хотя что мешает сказать — созданный искусственно — о том, самом что ни на есть настоящем для нас, людей, мире? — имеет свои законы. И законы этого, ограниченные, как и все здешние животные, должны меня привести к единственной цели. К той, ради которой всё и устроено. Вот только — смысл. В чём смысл цели?

Я прислушивался к тьме за шалашом. Она была безжизненной, но я знал, что одиннадцать человек, сейчас как и я лежат на сухой траве, и возможно, как и я, думают.

О чём думает каждый из них? Инри, наверное, об очередной мессе, и конечно же обо мне. Он думает, как сломать меня, как сделать одним из стада. Мария и прочие, видимо думают... хотя может они совсем ни о чём уже не думают? Ни один человеческий навык не отбрасывается так легко, как мышление. Словно мышление это тяжёлая ноша, чужая ноша, от которой человек хочет лишь одного — избавиться.

Но ведь есть и другие. Есть те, кто счастлив только думая, те, кто рассматривает жизнь без мысли ипостасью пострашней самой смерти. Такой я. В чём-то такой, Алекс. И может, такая Алина. Мне хотелось верить, что она именно такая.

Но такой же и Инри. Хотя все его мысли и направлены лишь на одно, на поддержание своей власти. Инри, он тень режиссёра. В том, человеческом мире полно таких, мрачных теней бога, жаждущих стать большим, чем просто тени.

Я услышал слабые, еле слышные шаги. Кто-то шёл к моему шалашу.

Вот шаги испуганно затихли. Потом снова шепнули пару слов. Вновь молчание.

Я приподнялся, напрягая слух. Может мне только чудится?

Нет. Шаги снова заговорили. Моё сердце стало биться в одном ритме с ними. Я приподнялся, глупо вглядываясь в тьму.

Возле входа в шалаш, шаги немного понервничали, переминаясь на месте, и в моё жилище кто-то влез, коснувшись моей ноги. Потом этот кто-то отодвинулся к стенке. И глубоко вдохнув, я почувствовал знакомый мне запах леса. Запах её волос.

Она еле слышно дышала, и молчала, словно не была уверенна в правильности того, что делает.

— Алина — шёпотом сказал я.

Дыхание на секунду задержалось.

— Я такая трусиха — наконец прошелестел её шёпот, и она почти беззвучно хихикнула.

— Мне тоже страшно — тихо сказал я.