— Инри — тихо сказал я — Меня всё равно съедят крысы, расскажи хотя бы, на что ты повёлся?

— Хм — хмыкнул он — Актёришко. В отличии от тебя я не бредил какими-то там дурацкими мечтами.

— Ну, и чем же ты не бредил?

— Я просто хотел найти единомышленников.

— Каких единомышленников? — недовольно спросил я, чувствуя, как Инри затоптался на одном месте, не говоря того, о чём мне хотелось узнать.

— Тебе не понять — сказал Инри.

— Я постараюсь.

— Я искал...
– он запнулся — Ладно, всё равно ты сдохнешь. Короче, у нас в городе просто не было... в общем я искал людей, серьёзно увлекающихся... марками.

Я чуть было не заржал. И он ещё мне говорит про дурацкие мечты. Не, я в принципе уважаю любые увлечения, но просто представилось, каким был этот очкарик в настоящем мире. Я представил, как он бежит с альбомом под мышкой, сжавшись в трусливый комок, в поисках своих единомышленников. Хотя, я сам не лучше. Единственно, что в поисках единомышленников мне было намного труднее. В городе, где я жил, собирающих марки, наверное, было намного больше, чем бредящих актёрским ремеслом.

— Значит, в этом мире есть альбом с марками? — осенило меня, и я заулыбался — И где ты его прячешь?

— Так всё, заткнись! — крикнул Инри — Мне плевать что я делал в том сраном мире. Я уже давно о нём забыл. Здесь я избран для новых свершений. Здесь у меня великая судьба! Я стану родоначальником новой веры, самой истинной за всю историю. Ты понимаешь? Я почти что бог. Я его правая рука!

— Великая судьба? — я усмехнулся — У всех попавших сюда, самая ничтожная судьба. Вернее, у них её просто нет, этой самой судьбы. Ты сам подумай, мы ничего не можем изменить. Что твоя жизнь здесь? Одно и тоже каждый день, по прихоти какого-то существа, которому на тебя наплевать, Инри. Ты думаешь, ему на тебя не наплевать?

— Нет — сквозь зубы бросил Инри.

— А зря. Это просто его игрушка, в которой у нас у всех определённые роли. И эти роли самые незначительные, за всю историю — передразнил я Инри — Мы даже не можем умереть, если захотим.

Инри рассмеялся. До меня дошло, что последняя фраза прозвучало слишком преувеличенно в моём положении, но это меня не смутило.

— Я не о себе сейчас — продолжил я — Хрен с ним, пусть меня сожрут крысы. Но вы останетесь здесь — навсегда. Ты понимаешь? И ещё. Алина никогда тебя не полюбит.

— Полюбит — зло буркнул Инри — У нас с ней впереди уйма времени.

Он снова рассмеялся.

— Смейся, не смейся, Инри, но я сказал, как оно будет. И никакого времени не хватит, чтобы что-то изменить.

— Хватит.

— Любовь сама по себе вечность, но вечность — это ещё не любовь — сказал я, недоумевая, откуда столько философского бреда и пафоса у человека привязанного к дереву.

Инри скривившись посмотрел на меня.

— Хорошо, что ты сдохнешь — сказал он — Нам двоим тут было бы мало место.

— У меня нет никакого желания делить с тобою какое б не было место. Ты можешь держать своё стадо в повиновении, сколько угодно, но если представится такая возможность, я тебя прошу, отпусти Алину.

— Такого не представится.

— Я сделаю всё, чтобы такая возможность появилась.

— Глупо — Инри пожал плечами — Ты сдохнешь в ближайшее время тьмы, о чём ты говоришь?

— Отпустишь? — коротко спросил я.

— Никогда. Алина будет моей.

Он нервно передёрнулся, и развернувшись, торопливо зашагал прочь.

— Режиссёру и Алине на тебя наплевать! — крикнул я ему в спину, но он не отреагировал.

Когда я остался один, я интенсивно занялся своим освобождением. Сначала я изо всех сил пытался высвободить руки, но верёвки только больно жгли кожу, не поддаваясь ни на каплю. Я стал материться, и дёргаться всем телом. Но верёвки не расслаблялись. Они крепко держали меня, не уступая мне ни миллиметра.

Я на несколько минут затих, накапливая силы. Мой мозг нервно искал выхода. Может попробовать расслабиться и попытаться присесть?

Я расслабил тело, насколько это было возможно и стал медленно приседать, но и здесь меня постигло разочарование. У меня не получилось даже чуть-чуть согнуть ноги. Долбаный Михаил, где он научился так привязывать к дереву? У него что, в том мире был какой-то опыт в этом деле? В деле привязывания людей к деревьям.

Я задумался. А что я в принципе знаю о большинстве попавших сюда? Да ничего.

Я подёргался изо всех сил ещё несколько минут. Я извивался, как червь, и чувствовал себя не лучше. Чувствовал себя червём, хотя, наверное, сам червь себя вряд ли так ощущает. Ему, скорее всего, по кайфу в своей ипостаси, и о лучшей доле он и не помышляет. Просто потому, что он её не знает. Но ведь все они, все кто попал сюда, они же знают. Они же знают о том, настоящем мире. Почему же они смирились?