Выдохшись, я замер и стал тупо глядеть в глубину леса. Смутный страх начал пробираться внутрь меня. Он был похож на тучу, поднимающуюся из-за горизонта. И первая вспышка молнии испугала меня.

— А если я не выберусь? — вот такой каверзный вопрос высветила эта вспышка в моём мозгу.

— Да ну нахрен — ответил я вслух, и попытался пошевелить руками. Правая слушалась уже совсем плохо. Мерзкое ощущение. Я бы с удовольствием растёр её левой, но такой возможности не было.

Ещё в детстве, я ужасно опасался, что во сне можно напрочь отлежать руку, до того момента, когда уже невозможно будет восстановить кровоток. Но сколько со мной не происходило подобной хрени, кровоток неизменно восстанавливался, и я понял, что отлежать что-либо во сне напрочь, мне не грозит. Но сейчас тот страх вернулся ко мне.

Я стал напряжённо крутить левой рукой, одновременно пытаясь оттянуть верёвку от дерева. Но верёвка держала прочно.

Чёрт! — выдохнул я. И было такое ощущение, что вместе с этим словом я выдохнул из себя никак не меньше половины надежды. А свято место, как известно, пусто не бывает. И в меня ворвалось отчаяние.

Я повис на кольцах верёвки, и заметил, что спина тоже почти полностью онемела.

— Всё, что ли? — глупо спросил я сам себя.

И мозг, стараясь отвлечь меня, практически сам по себе стал вспоминать всё лучшее, что было в моей грёбаной жизни. Сначала он быстренько пролетел по событиям произошедшим в том мире, но то ли не найдя там ничего путного, то ли не удовлетворившись выцветшестью старых ощущений, он переключился на прошлое время тьмы.

Я стал думать об Алине. О её зелёных глазах, запахе, тёплых руках. Сколько у меня было там? — спросил я себя. Две. И я их любил. Любил? Или то всё было следствием юношеской гиперсексуальности? Да и что такое — любовь? Разве кто-нибудь знает? А если и знает, то не может выразить словами. Поэтому любовь всегда тайна. Когда тебе кто-то нужен, это уже любовь? Или ещё нет? А когда же тогда любовь? Когда сердце готово без неё прекратить свой монотонный стук? Или когда ты несмотря на свою привычку к одиночеству, вдруг хочешь провести всю оставшуюся жизнь с нею? Когда же начинается эта чёртова любовь?

Мои размышления о любви прервало наступление времени тьмы. Всё произошло как обычно. За какую-то минуту на этот мир наползла непроглядная тьма, отобрав возможность видеть, и я превратился в слух.

Я стал прислушиваться, и мозг оккупировали мысли о крысах. Теперь, во тьме, вероятность быть съеденным ими, показалась мне не просто реальной, а реальной до жути. А что если и в самом деле они придут сюда, чтобы утолить свой голод и жажду мести? Разве не могли эти твари запомнить меня, визуально, по запаху, или чёрт его знает по чём?

Несколько минут вокруг стояла полная тишина. Та, которая здесь была самым обычным делом, и к которой я успел привыкнуть, или вернее свыкнуться, ещё в первые дни своего пребывания в этом дурацком мире. А потом я услышал едва различимый шорох.

Я инстинктивно повернул голову на шум, но шум несколько минут не повторялся.

Показалось, решил я. Но как только я так решил, шорох повторился.

Это крысы, пронеслось в голове. Кому ещё тут быть?

Шорох приближался, очень медленно, метр за метром, словно крысы боялись. Наверное, они не знали о том, что я привязан, да и откуда им было об этом знать с их крысинным мозгом, и поэтому осторожничали.

Я громко крикнул. На несколько минут после крика шорох пропал. Крысы остановились, раздумывая, стоит ли им со мной связываться.

Если бы я их видел, мне было бы не так страшно. Но ощущать и не видеть — такой ограниченный способ стал изматывать мои нервы.

— Суки! — крикнул я, стараясь придать своему голосу уверенность — Как только вы подойдёте, я прикончу вас. У меня в руках копьё, и оно ждёт ваших глоток и рёбер.

Крысы продолжили раздумывать. А я стоял в полной тьме и понимал, что очень скоро они прекратят раздумывать и разгадав моё положение, обретут наглость и нападут. Как бы не старался я сыграть развязного, уверенного в себе парня, крысы это не люди. Они животные, способные распознать слабость по самым мельчайшим признакам. Хотя и среди людей полно таких мастеров. Среди людей, крыс и шакалов. Вот они те, которые только и выжидают, когда жертва проколется, покажет своим поведением слабость, подаст им сигнал, и тогда они будут кромсать её на кусти, не в силах остановиться, не в силах изменить своей природе.

И они почувствовали. Вибрации моего страха коснулись их чувствительных усиков, и они разом шагнули вперёд. Громкий шорох заполнил собою бездушную тишину.

— Проваливайте, твари! — закричал я изо всех сил, но этот крик лишь придал им уверенности. Слишком много в нём было отчаяния и обречённости. Наверно, промолчав, я дал бы им меньше повода для их уверенности и наглости.

Они приближались, шурша своими оголёнными лапками, и если бы с неба светила луна, я бы увидел десятки светящихся от голода и ненависти глаз.

И я почувствовал их запах, неприятный, до лёгкой тошноты в гортани, словно в ней вдруг оказался комок шерсти. Они пахли самой мерзостью. Я всегда удивлялся, почему одно животное покрытое шерстью, например кошка или кролик, вызывают симпатию, а крысы, и даже миловидные мышки, способны родить только отвращение?

Крысы приближались, и я не знал, что мне делать? Да и был ли у меня хоть какой-то выбор действий? Я мог лишь по-дурацки стоять и ждать. Чего? Наверное, того момента, когда они начнут впиваться в меня своими вонючими зубами и острыми коготочками.