Он накрыл ее ладонь своей и посмотрел ей в глаза:

– Я любил тебя все эти годы, Стиви. Я не мог сказать тебе об этом. Не осмеливался. Я любил и люблю тебя, дорогая. Ты веришь мне?

– Значит, поэтому вы предоставили мне такую свободу в делах? Позволили управлять компанией? Разрешили открыть магазин в Нью-Йорке? Потому что вы думали, что вы отец Хлои?

– Нет. Совсем не поэтому. Я предоставил тебе свободу, потому что ты этого заслуживала. Я доверял тебе. Я был убежден в твоей компетентности. В твоих способностях.

Брюс тяжело вздохнул.

– И я любил тебя, – повторил он чуть слышно. Снова на минуту наступило молчание, затем Брюс тихо добавил:

– Когда я впервые увидел тебя, ты мне скорее не понравилась. Я решил, что ты не подходишь ни моему сыну, ни нашей семье. Но я ошибся. Сейчас я могу сказать, что ты даже больше Джардин, чем я сам. По мере того как шли годы и я лучше узнавал тебя, я все больше тебя ценил. Ты завоевала мое уважение, мою привязанность. А моя любовь была с тобой с давних пор.

Он внимательно посмотрел на Стиви.

– Я думаю, ты сама не понимаешь, какая ты замечательная, редкая женщина. Единственная в своем роде.

Стиви молча сидела, откинувшись на спинку стула. Она просто не знала, что можно сказать в такой ситуации.

Брюс снова нарушил напряженное молчание.

– Так кто же все-таки отец Хлои? – спросил он, глядя ей в глаза. Брюс очень хотел знать правду.

– Я не скажу вам этого.

Стиви холодно и непреклонно посмотрела на него. Брюс тяжело вздохнул.

– Ты никогда не простишь мне Амстердам?

Стиви не успела ничего сказать в ответ, потому что Брюс тут же воскликнул:

– Зачем я это спрашиваю? Как ты можешь меня простить, если я сам себя простить не могу!

– Сначала я тоже не могла, – ответила она честно. – Но потом я постаралась забыть, спрятать воспоминание об этой ночи среди снов и кошмаров, которые иногда так похожи на реальность. И никогда не думать об этом, как будто ничего такого не было. Я не хотела с этим жить. Нам с вами предстояло вместе работать. Мои сыновья – ваши внуки и наследники. Я должна была продолжать общаться с вами, как с близким родственником, как с единомышленником, как с другом. У нас было общее дело. Я думаю, с моей стороны сработала самозащита. Для всех людей главное – их личные интересы. И я такая же, как все. Я забыла, чтобы не разрушать свою семью, свою жизнь. И ради «Джардин».

– Мне очень жаль, Стиви. Примешь ли ты сейчас мои извинения, после стольких лет?

– Да, Брюс. Забудем об этом по-настоящему, навсегда.

Стиви постаралась улыбнуться. Она тихо добавила:

– Вы были так добры к Хлое. Я хочу поблагодарить вас за это.

– Я верил, что она моя дочь. Она жила в моей душе и в моем сердце. Я так сильно любил ее все эти годы. Это было самое живое, самое горячее чувство, которое мне довелось испытать. И оно может прекратиться только с моей жизнью. То, что я узнал сегодня, ничего не изменит. Хлоя стала частью моей жизни и моей души. И я никогда не изменю своего отношения к ней.

Эти искренние слова всегда сдержанного ироничного свекра не могли не тронуть Стиви до глубины души. На ее глаза навернулись слезы.

– Спасибо, Брюс. Я знаю, сколько значит для вас Хлоя.

– Я считал, что она Джардин по крови, и я обращался с ней как с Джардин. И она выросла настоящим членом семьи. Теперь уже ничего нельзя изменить, Стиви.

Стиви сидела одна в палате Хлои, держа дочь за руку и вглядываясь в ее лицо. Разговор с Брюсом имел самый неожиданный результат. Стиви поняла, что совершила ужасную, непростительную ошибку.

Она разлучила двух близких людей, не дала им познакомиться друг с другом, отдать друг другу ту любовь, которую предопределила природа. Хлоя и ее отец.

Как бедная девочка мечтала узнать о нем хоть что-нибудь! Всего несколько месяцев тому назад, в День Благодарения, она так хотела поговорить о нем. Как ей было нужно услышать наконец правду о Джоне Лейне, ее выдуманном отце.

«Я должна была тогда рассказать ей все, – упорно твердила себе Стиви. – Она имеет право знать».

Теперь Стиви не понимала, как она могла совершить такую жестокость. Ее мучили угрызения совести. Она знала, что с этим чувством вины ей придется теперь жить многие месяцы, если не годы.

Стиви уже давно сидела одна у постели Хлои, напряженно пытаясь уловить взмах ресниц или движение холодных пальцев в своей руке. Что-нибудь… Мельчайший признак возвращения к жизни.

И вдруг пальцы Хлои шевельнулись в ее руке. Стиви посмотрела на руку дочери, но она показалась ей такой же неживой и неподвижной, как всегда. Наверное, это движение ей почудилось.

Стиви расслабленно откинулась на спинку стула, закрыла глаза и начала тихо молиться:

– Господи, пошли ей облегчение. Прошу тебя, помоги моей доченьке. Пусть она снова будет здоровой и веселой.