— Мне и так нравится.

— Потом понравится больше.

Заполнив очередную яму, Ердяков приминал торчащие обломки, засыпал, ровнял.

— Смотри, деда, — показал мальчик. — Там кто-то шевелится.

— Где?

— Внизу, ты нагнись. Под домом.

— Тебе показалось, — отмахнулся старик. — Там не может никого быть.

— Шевелится, деда. Вон!..

— Может, домой пойдем?

— Не, деда, не хочу. Пойдем лучше посмотрим, кто там шевелится.

— Ну что с тобой делать, — неохотно уступил старик. — Ладно, веди.

Держась поодаль от работавшего экскаватора, они подошли к строению с той стороны, которая была еще не тронутой, целой. Заглянули.

— Вот, — сказал мальчик. — А ты, деда, не верил.

Пол в полуразрушенном вагончике был настелен на вкопанных в грунт чурбаках почти совсем у земли. И там, в сумраке, в глубине, под продавленным настилом, среди тряпок, камней, разбитых бутылок и всякого мелкого мусора лежала в окружении щенят крупная облезлая дворняжка.

— А ты, деда, не верил.

— Ну-ка, внучек, постучи, — посоветовал мальчику дед. — Или кинь в нее чем-нибудь.

— Ага.

Мальчик отколупнул носком ботинка мерзлый ком и, неловко нагнувшись, бросил.

Не попал и побежал искать, чем бы еще бросить.

— Подожди, — сказал старик. — Так мы деток у нее побьем. Щенят. Не надо, внучек.

— А как же?

— Давай дядю экскаваторщика попросим.

— Давай, деда, давай, — подхватил мальчик.

— Ты отойди. В сторонке постой, ладно? А я схожу.

— Пусть он ее прогонит, деда, — жалобно попросил мальчик. — Пусть он ее прогонит.

— Не беспокойся, мой дорогой. Всё будет в порядке.

Опираясь о палку, старик, обошел горку вынутой земли, приблизился к экскаватору и стал показывать жестами, что хочет что-то сказать.

Ердяков, заглушив двигатель, резко открыл дверцу кабины.

— Ну? Чего?

— Здравствуйте, — начал было старик, приподняв шляпу.

— Из управы?

— Нет. Я на пенсии.

— Фу ты… а я думал начальство. Чего тебе?

— Там, знаете ли… собака.

— Кто?!

— Собака. Там, под полом.

— И чего?

— Убьете, задавите. Она ощенилась.

— Дуська, что ли? — спросил Ердяков.

— Не знаю.

— Длинноногая? Рыжая? С черным пятном под глазом?

— К сожалению, я плохо вижу. Не рассмотрел.

— Местная она, если Дуська.

— Как это — местная?

— Мужики, строители, подкармливали. С ними и жила. Дуськой прозвали. Откликалась.

— Будьте добры, прогоните ее, пожалуйста, — попросил старик. — Жалко, если погибнет. И внук мой сильно волнуется, переживает.

Ердяков вынул сигарету и закурил.

— Вообще-то, дед, некогда мне.

— Ну пожалуйста. Очень вас прощу.

— Ладно — пожалуйста. Вежливый больно. Айда, поглядим.

Он спрыгнул на землю.

Старик палкой, на которую опирался, показал внуку, чтобы он стоял там, поодаль, и не подходил.

— Точно, — сказал Ердяков, заглянув под пол. — Дуська, — и крикнул: — А ну, пошла! Пошла, говорю! Проваливай, слышишь!

— Ну как? Уходит?

Не ответив, Ердяков пошел пугнуть собаку с другой стороны.

Дуська настороженно следила за ним, но не двигалась.

— Вот зараза, — обругал собаку Ердяков. — Может, камнем ее шугануть?

— Мы с внуком думали об этом, — покачал головой старик. — Опасно. Щенят можно поранить.

— И шут с ними. Кому они нужны? Вшей плодить.

— Не надо камнем. Пожалуйста, не надо.

— Чего ты заладил, дед. Пожалуйста, пожалуйста. Я рядом кину, мимо.

Ердяков поднял камень, кинул.

— Лежит, лахудра.

— Не ругайтесь, пожалуйста. Там внук у меня.

— Ну, дед, ты даешь, — тряхнул головой Ердяков. — Еще разговаривать меня учить будешь.

— По-человечески вас прошу. Неужели нельзя без ругани? Собака матерью стала. Будьте, пожалуйста, помягче, повежливее. Эти четвероногие, знаете, всё слышат, всё понимают.

Ердяков грубовато рассмеялся.

— Скажешь тоже. Ну, уморил, дед, — он наклонился, и огрызком кровельного железа постучал по чурбакам. — Вылезай, милая. Вылезай. Хорош. Хватит дрыхнуть. Разлеглась. Щенков поморозишь, дурочка. Слышишь?… У меня обед скоро, а я тут колупаюсь с тобой.

— А может быть, залезть туда? — предложил старик. — Вы в армии служили? Лечь и немного проползти. По-пластунски.