— Ты придумаешь, дед. Там дерьма знаешь сколько?

— Почистим, не беда. Мы здесь рядом живем. Можно к нам зайти.

— Нет, уволь, — отмахнулся Ердяков. — Мне работать надо.

— Я бы, знаете, и сам попробовал, — сказал старик. — Но у меня нога побаливает. Согнуться не могу. Как бы потом вам меня вытаскивать не пришлось.

Ердяков быстро взглянул на старика, усмехнулся и отвел глаза.

— Вот, понимаешь, — почесал он в затылке.

И с неохотой, пересилив себя, опустился на колени и затем лег на пыльный твердый снег.

Сунул в проем голову, потом плечи. И, выругавшись, резко выполз обратно.

— Насоветовал, старый. Там гвоздей до чертовой матери. Не. Ну ее в болото.

Стоял, отряхивался. Вид у него был недовольный, сердитый.

— А если попробовать с другой стороны?

— Нет уж. Там одни стекла да коряги. Того и гляди брюхо себе вскроешь.

— Как же теперь?

— А никак, — выкинув сигарету, сказал Ердяков. — Вмажу ковшом по крыше, сама выскочит.

— А щенки?

— Брось ты, дед, нюни тут распускать.

— Живые, — вздохнул старик. — Жалко.

— Ну, не знаю. Мне работать надо, — Ердяков обстучал руками колени, стряхивая налипший мусор. — Пускай пацан твой слазит. Он юркий, прошмыгнет.

— Верно. Вить, Витя! — позвал мальчика дед. — Иди-ка сюда.

Мальчик по осыпающимся обломкам, ступая осторожно и робко, пробрался к ним, поздоровался с экскаваторщиком.

— Здравствуйте, — сказал, подойдя.

— Давай, малец, — предложил Ердяков. — Нырни. Сползай. Вот тебе прут. Ткни ее разок этой фиговиной, Дуську.

Мальчик, взглянув на дедушку, с места не сдвинулся и ржавый изогнутый прут в руки не взял.

— Надо под пол подлезть, Вить, — объяснил дедушка. — Другого выхода нет. Товарищ пробовал, но застрял, о гвозди укололся. Так что тебе придется. Согласен?

Мальчик попятился, оробел. Сник и голову опустил.

— Не бойся, малец, — подбадривал Ердяков. — Башку она тебе не отъест. Мы тут, рядом. Выдернем, если что. Пусть только попробует тронуть тебя, я ей тогда такого дрозда задам, век будет помнить. Давай, герой, давай.

— Ты, Вить, подползи и тронь ее палкой, — уговаривал старик. — Она и выйдет.

— А щенки? — глядя себе под ноги, несмело спросил мальчик.

— Может, она и щенков с собой унесет.

— Как же она их унесет?

— Молча, — нетерпеливо ответил Ердяков. — Сложит в авоську и унесет. Давай. Не тяни резину.

Мальчик взглянул на деда. Безо всякого желания взял прут и полез под пол.

Взрослые, наклонившись, следили, как он на локтях, перебирая ногами, медленно и с опаской подползает к собаке.

В метре от нее Витя остановился.

— Ну, чего ты? — рассердился Ердяков. — Ткни ее, ткни, не бойся.

Витя перевалился на левый бок, переложил прут из одной руки в другую и осторожно вытянул его перед собой.

— Ткни, ткни как следует.

— Она рычит, — сказал мальчик. — Я слышу.

— Пусть рычит, — командовал Ердяков. — Наподдай ей хорошенько.

— Не достаю я.

— Еще подползи.

Мальчик лег на живот, выставил локти и ползком подтянулся. Но тут собака вздыбила шерсть, дернулась к Вите, гавкнула, свирепо оскалилась и зарычала.

Витя испугался. Выронил прут и в страхе, суетливо перебирая ногами, выполз наружу.

Он весь перепачкался, брюки и куртка спереди и по бокам сделались бурыми от пыли, кое-где к одежде прилипли фантики, окурки, комья рыжей глины. Внук смотрел на деда виновато, растерянно, как бы прося прощения.

— Эх ты, — с осуждением сказал Ердяков и, махнув безнадежно рукой, пошел к экскаватору. — Ладно, раз так, — говорил сам с собой. — Мы ее сейчас ковшом по балде. Ничего, выскочит. Как миленькая. А то, ишь, разлеглась. Работать не дает. У меня обед скоро.

— Деда, — жалобно захныкал мальчик, тронув старика за рукав, — он пошел, деда, пошел, — и слезы выступили у него в глазах.

— Что ты, что ты, Витя, — успокаивал его старик. Он перчаткой отряхивал внуку куртку, шерстяную шапочку и брюки. — Не волнуйся, ударить ковшом я не дам. Там щенки. Я ему не позволю.

— Он ушел, ушел, деда. Не дай ему, деда, — говорил мальчик и всхлипывал.

Ердяков запустил двигатель. Сдернул ковш с земли, поднял и провел по воздуху над продавленной крышей вагончика.