— Хорошая ты.

— Спи.

— Как ты себя чувствуешь?

— Кажется, немного лучше.

— Знаешь, а у нас Филька умер.

— Это какой же? Фоксик, вон в том углу все стонал, да?

— Бедняжка. Час назад увезли.

— Отчего он?

— Желудок, отравление. Он ужасно мучился, мне его так было жалко всегда.

— Сам?

— Отравился? Конечно, сам, что ты.

— Могли и помочь. Я бы, между прочим, не удивился.

— Нет-нет. Ты о людях слишком плохого мнения.

— Есть основания.

— Не придумывай, нету тебя никаких оснований… Знаешь, Жанна говорит, у него дети остались. А у тебя дети есть?

— Есть. На даче.

— У вас и дача есть?

— А у тебя нет?

— У меня вообще ничего нет. Я вообще никуда не езжу. Двор да квартира, живу, как монашка. Старость уже на носу, а я ничего на свете не видела.

— Дача — это здорово. Лес, речка. Я купался, спал в траве. Мы с Ириной Сергеевной часто в гости ходили, на соседние дачи. Она музыку любит и стихи. Как раз в гостях меня и женили на Сонечке. Ты смотри, надо же, вспомнил. Соня ее звали.

— Как тебе не стыдно, Бур?

— А что такое?

— Сам не понимаешь?

— Нет.

— Мне же неприятно. Всякие подробности про твою женитьбу.

— Фу ты. Дошло.

— Учти на будущее.

— Ты сегодня чем-то расстроена?

— Ни капельки.

— Какая-то ты не такая.

— Будешь тут… Надоело. Каждый день одно и то же. Знаешь… Жанна говорит, ты очень одинокий. Никого у тебя нет, друзей я имею в виду.

— Почему она так решила?

— Говорит, по глазам видно.

— Какие глаза, я же сплю сутками?

— А она видела.

— Ох эта Жанна.

— Она права?

— Нет, конечно. Мы на пустыре собирались. Утром и днем. Все наши: Чиф-увалень, Нюф-симпатяга, само добродушие. Овчарка Веста, на нашего Чапа смахивает по окрасу. Озорная, каких свет не видывал. Антанта, боксер. Клавка. Из-за нее я, можно сказать, погорел. Еще Грей, пудель королевский, живчик, прыгучий, а трус. Дворняга Джонни. Только бы подраться ему, полный болван. Мы там веселились вовсю. Что ты, знаешь как здорово? А Жанна — одинокий.

— Да она нарочно, не слушай ты ее.

— А я не одинокий. И ты — не одинокая. Тебя на улице узнают? Чужие люди здороваются? Ласкают? Потрогать хотят?… Ну, вот. А ты говоришь. Если я был на всю округу знаменитый, представляю, как ты. Ты ж вон какая. Красивая.

— Ну уж.

— А нет, скажешь? И заметь, ни ты, ни я, ни Жанна, никто специально не суетится, не лебезит, чтоб чужие люди узнавали. Само собой выходит. Моих-то, Проскуряковых, почти и не знал никто, даже в своем доме, а меня окликали по имени. Бывало, бегу, слышу, кто-то зовет, оглянусь, девочка или дедуня, может, тоже пенсионер — а другой, они ж разные и больше спокойных, умеренных, тихих. Я их ни сном ни духом, а они с добром, лаской. Что ты, люди они люди и есть.

— А тупой твой? Забыл?

— Я же про совсем другое.

— Бурик, твои опять приходили. Муж и жена, вдвоем, в этот раз студента с ними не было.

— Знаю.

— Знаешь?… А не откликался почему? Притворялся, да? Видеть их не хотел?

— Да нет. Просто неважно себя чувствовал.

— Ты слышал, о чем они говорили?

— Нет.

— А Жанна слышала. Они стояли в углу, у окна, рядом с ее боксом. Спорили, а потом поссорились.

— Из-за ерунды, наверно.

— Не скажи. Разговор шел о тебе.

— Обо мне?

— Тебе скоро выписываться. Вот они и решают, как с тобой быть.

— Надо же.

— Только учти, за что купила, за то и продаю. Жанна такая, она и присочинить могла. Сначала не дослышит, а потом с три короба наплетет.

— Разберусь, давай.

— Будто бы он против, а она за.

— Против чего?

— Ну, чтобы домой тебя брать. Ты же калека теперь — сердце не в порядке, одышка и всего три лапы здоровые. А жена всё равно — за то, чтобы ты у них жил. Сказала, помнишь? «Мы в ответе за тех, кого приручили». Что-то говорила о наказании, высшей справедливости, я, честно тебе скажу, ничего не поняла, и Жанна не поняла, что она имела в виду. Муж говорит, это же цепи, ты с ума сошла, упрямство здесь неуместно. Ему теперь нянька нужна, кто, скажи, будет за ним смотреть? А она: успокойся, я буду, я. Или Денис. А он рассмеялся и говорит, опомнись, взвесь, оцени, немного воображения, говорит, представь, что за жизнь у нас будет, Бурбон свяжет нас по рукам и ногам. А она: нет, говорит, нет, я просто не смогу тогда дальше жить, понимаешь, не смогу. Ладно, говорит он, я всё понял, с тобой говорить бесполезно, ты на нерве сейчас, слепа и безрассудна, я всё решу сам. Жена ему: ты не посмеешь, нет, не посмеешь. А он говорит, увидим. Вот и всё.

— Понятно.

— Жанна сочинила, да?

— Нет. Похоже на них.

— Тогда что ты по этому поводу думаешь?

— А что я должен думать? Наше дело — собачье. Как будет, так и будет. Меня всё равно никто не спросит.

— А если они правда решили от тебя избавиться?

— Посмотрим. Рано делать выводы. Немного подождем. Честно говоря, что-то не верится. Я ведь их, Марта, спас, что ли.

— Спас?

— Ну, не спас, не знаю, как сказать. От вражды уберег. Разводиться они собирались, уже друг друга возненавидели, а я им дал шанс. «С любимыми не расставайтесь» — слышала такое выражение? Я их объединил, вот. Помирил и заставил по-человечески друг к другу относиться, понимаешь?