Шрифт:
Ночь отодвинулась, отступила в сторонку под натиском света, бодрости, приподнятого настроения, благожелательности и любви.
Елка, украшенная блестками, разноцветными тряпочками и серпантином, стояла у края поляны, подальше от огня. Ее связали вручную, на сухостое, из лапника — натуральные-то в здешнем лесу переростки, с длинным голым стволом и для праздника не годятся. Повсюду на ветках висели надувные шары, пивные бутылки, мягкие и резиновые игрушки. Организаторы — Додя, Анфиса, Пипка и Боб Толоконный Лоб — растянули под крышей навеса плакат с названием ночи: «УМИРОТВОРЕНИЕ 2000».
На столбах, подпиравших крышу, приколотили листы от картонных коробок, на которых Софья Игнатьевна вместе с Зазнобой нарисовали смешных зверюшек и человечков, а Аркадий Фабианович подобрал к рисункам разные назидательные выражения из прочитанных книг.
Ширя Дупель ходил от столба к столбу и, посмеиваясь, читал:
Странные существа — животные.
Собаки смотрят на тебя снизу вверх.
Кошки смотрят свысока.
И лишь свинья смотрит на тебя как на равного.
Сколько ни парь, ни утюжь, ни подвязывай собачий хвост, он всё равно будет торчать закорючкой.
Всё на свете относительно, приблизительно, превратно и коловратно.
Человек раздвоен снизу, а не сверху, оттого что две опоры надежнее одной.
Отличие человека от животного весьма незначительно.
Люди заурядные скоро это отличие утрачивают.
Те же, кто сообразительнее, тщательно сохраняют.
Как баня, так и урок, бесполезны,
если после них человек не становится чище.
Невежество — не аргумент.
В ком есть Бог, в том есть и стыд.
У каждого часа есть своя честь.
Луша с Грушей повязали Ронни на шею алую ленточку, Тютельке пышный розовый бант. Ване Грозному нацепили старую шляпу, Пипке панаму. У Зазнобы на голове была синяя бейсболка набекрень. Аккуратистка и чистюля Герла вышагивала в ярко-желтом комбинезончике. Обязанности кострового исполнял одноногий Савл. Сёма, Противогаз и Козявка таскали ему из леса в зубах палки и хворост. Снег от костра плавился и шипел. Анфиса и воображала Киркоров сидели у ног Зои Архиповны и под музыку подвывали. Кузя крутился волчком. Прыщ подпрыгивал на радостях аж до крыши навеса.
Чукча и Арчибальд поели, постояли минутку, погрелись, и ушли по-английски.
Джеф вальяжно переминался. Сваха тявкала, задрав морду в небо. Кокетка Моника ластилась, теребила Добряка за хвост. Тюха как угорелый носился вокруг костра, не в силах опомниться и остановиться. Штатный затейник Додя, бывший слегка навеселе, приглашал расслабиться. Со всеми подряд кружился и танцевал. На лицах людей отражались сполохи пламени. Разиня под музыку приседала, елозя длинными ушами по потемневшему снегу. Духарь, стоя рядом, искоса за ней наблюдал, умиляясь и подхихикивая.
Зоя Архиповна заиграла «Семеновну». Фоминична и Софья Игнатьевна вышли в круг и стали приплясывать по-старинному, помахивая платочками, руки в боки. Додя, распахнув телогрейку, прошелся чечеткой с притопом.
В приемнике что-то щелкнуло, заверещало. Винни Пух поднял руку и прибавил звук.
Зоя Архиповна играть перестала.
К костру выдвинулся Корчагин и объявил:
— Друзья мои, прошу к столу. Первачок, бражка, смородиновая наливка. Для надорвавшихся — кефирчик. Разбирайте. Самое время.
Возле косматой его головы метались искры.
Президент из Кремля закончил короткую речь, пожелав нового счастья и пообещав процветание.
Забили куранты.
— Десять! Одиннадцать! Двенадцать!
— Ура-а-а-а!
Сын Клавдии Даниловны, Эдуард, взорвал петарду. Все начали целоваться. Ширя Дупель шапку-ушанку в небо бросал. Коп и Винни Пух раздавали желающим зажженные свечи. Прыщ и Кузя затеялись прыгать через костер, чуть Козявку не придавили. Мегрэ запрягли в сани, и он Пипку, как барыню, катал. Битлы устроили потешную кучу-малу. Баба Васса постучала о столб половником, подняла бумажный стаканчик и прокричала, перекрывая гомон и шум:
— Золотые мои, ненаглядные! С Новым годом! Не посрамите общество наше!.. Желаю вам жить без вражды! Уступать друг другу, быть ласковыми, зря не кобениться! Дружить, а не цапаться!
— Правильно, бабка, — одобрительно говорили в толпе, попивая кто кефир, кто наливку, кто бражку. — С утреца с тобой обвенчаемся и будем дружить.
— Сейчас, что ли, Миллениум, ети его в душу мать?
— Сегодня, точно, я отвечаю.
— А болтают, что через год.
— Нас не касается.
— Как не касается, когда всех обнулили. Два нуля я еще понимаю, а тут сразу три.