Каркнул ворон: "Не вернуть!"

И не вздрогнет, не взлетит он, все сидит он, все

сидит он,

Словно демон в дреме мрачной, взгляд навек вонзив

мне в грудь,

Свет от лампы вниз струится, тень от ворона ложится,

И в тени зловещей птицы суждено душе тонуть…

Никогда из мрака душу, осужденную тонуть,

Не вернуть, о, не вернуть!

Раз в тоскливый час полночный я искал основы прочной

Для своих мечтаний – в дебрях теософского труда.

Истомлен пустой работой, я поник, сморен дремотой,

Вдруг – негромко стукнул кто-то. Словно стукнул в дверь…Да, да!

"Верно, гость,- пробормотал я,- гость стучится в дверь. Да, да!

Гость пожаловал сюда".

Помню я ту ночь доныне, ночь январской мглы и стыни,-

Тлели головни в камине, вспыхивая иногда…

Я с томленьем ждал рассвета; в книгах не было ответа,

Чем тоска смирится эта об ушедшей навсегда,

Что звалась Линор, теперь же – в сонме звездном навсегда

Безымянная звезда.

Шорох шелковой портьеры напугал меня без меры:

Смяла, сжала дух мой бедный страхов алчная орда.

Но вселяет бодрость – слово. Встал я, повторяя снова:

"Это гость,- так что ж такого, если гость пришел сюда?

Постучали,- что ж такого? Гость пожаловал сюда.

Запоздалый гость. Да, да!"

Нет, бояться недостойно, и отчетливо, спокойно

"Сэр,- сказал я,- или мэдэм, я краснею от стыда:

Так вы тихо постучали,- погружен в свои печали,

Не расслышал я вначале. Рад, коль есть во мне нужда.

Милости прошу сюда".

Никого, лишь тьма ночная! Грозный ужас отгоняя,

Я стоял; в мозгу сменялась странных мыслей череда.

Тщетно из глухого мрака ждал я отклика иль знака.

Я шепнул: "Линор!"- однако зов мой канул в никуда,

Дальним эхом повторений зов мой канул в никуда.

О Линор, моя звезда!

Двери запер я надежно, но душа была тревожна.

Вдруг еще раз постучали, явственнее, чем тогда.

Я сказал: "Все ясно стало: ставни… Их порывом шквала,

Видимо, с крючка сорвало – поправимая беда"

Ставни хлопают и только – поправимая беда.

Ветер пошутил – ну да!"

Только я наружу глянул, как в окошко Ворон прянул,

Древний Ворон – видно, прожил он несчетные года.

Взмыл на книжный шкаф он плавно и расселся там державно,

Не испытывая явно ни смущенья, ни стыда,

Там стоявший бюст Минервы оседлал он без стыда,

Словно так сидел всегда.

Я не мог не удивиться: эта траурная птица

Так была невозмутима, так напыщенно-горда.

Я сказал: "Признаться надо, облик твой не тешит взгляда;

Может быть, веленьем ада занесло тебя сюда?"

Ворон каркнул: "Никогда!"

Усмехнулся я… Вот ново: птица выкрикнула слово!