— Я себя так странно чувствую, — шепнула Вейс после того, как минут десять походила в перчатках. Конечно, будешь странно чувствовать. Ткань поглощает часть сигнального секрета, но разрушает не всё, а часть возвращает твоим же рецепторам. Органы чувств реагируют на это специфически — обоняние обостряется, также как и тепловое зрение, естественный гормональный фон переходит в состояние «длинной паузы». Когда никто, будучи в цикле, не может и тебя втянуть в такое же состояние, когда разум не подавляется ничем инстинктивным. Помню, Доктор мне всё это рассказывал. И про достоинства такого способа управления своей животной частью, и про недостатки. А мне нравится моя животная часть, и чтобы освободить её, нужно просто не пользоваться никакими мазями и настойками день-другой… Я никогда не пойму их, думала Лас. Дома, за стенами и занавесками, они точно так же высвобождают себя, а снаружи всё должно быть чинно, ни малейшего намёка на то, что для человека может быть самым естественным, что давно уже не служит одному только воспроизводству себе подобных…

— Лас! — Вейс подёргала её за рукав. — О чём думаешь?

Лас поморгала. Они пришли к главному входу в университетскую больницу. Вон он, бело-зелёный флаг. А тут всё перестроили, только малая часть — старый корпус — остался как есть. Вон там я лежала, вон за тем окошком, и мечтала поскорее умереть, когда мне сообщили, что я теперь никто и ничто, без имени, имущества, прошлого и будущего, что все, кого я любила, умерли или отказались от меня, а все, кто это сделал, даже не знают, что они со мной сделали…

— Не дёргай за рукав, — посоветовала она. — Это не очень прилично.

— Да? — удивилась Вейс. — Почему?

— Я потом расскажу. Вон там я лежала, — Лас указала на окошко. — Там всё изменилось для меня, там я родилась во второй раз.

— А нас туда пустят?

— Пустят. Больница открыта для всех. Но лучше в другой раз, когда времени будет больше. Там можно гулять неделю, и не всё успеть посмотреть.

— Да, наверное, — Вейс уважительно посмотрела на громадный главный корпус. Второй по количеству выпускников ежегодно университет в мире и первый — на континенте. Вот странно — здесь такие древние порядки, все считают Тегарон архаичным, и здесь же — лучший учебный центр.

— Нам уже скоро возвращаться, — Лас указала на часы. — Пройдём через парк вон туда. Там очень красиво.

— Вон там, — указала Лас. — Там был мой самый первый кустик. Вон в том сквере.

— Давай посмотрим! — глаза Вейс загорелись.

— Я не уверена, что он всё ещё там, — Лас отвела взгляд.

Вес вздохнула.

— Как выглядит-то?

— Маленький, совсем как шарик, и очень много маленьких белых цветков. И очень колючий.

В сквере сидели и гуляли студенты — никто не обращал внимания на пришелиц, тут и так весь свет можно встретить, людей всех рас и национальностей. Вейс привстала на цыпочки и помахала Лас — иди, иди сюда! Сердце Лас забилось, как ненормальное. Неужели они его сохранили?

Не только сохранили, но сделали центром клумбы. Даже не клумбы, а цветочной горки. Кустик теперь был на вершине. Как он цветёт… и как пахнет, я уже забыла его аромат!

— Жизнь прекрасна, да? — прошептала Вейс, держа Лас за руку и глядя на выражение её лица. Лас словно попала в сказку, в настоящую сказку, и только сейчас это поняла.

— Прекрасна, — подтвердила Лас. — Идём, Медвежонок, нам пора.

Вейс сжала было её ладонь — что ты, при всех! — а потом успокоилась. Обычаи страны не позволяют прилюдно выражать нежные чувства, но в Университете, особенно в парке, особенно возле этого кустика никого это не оскорбляло.

— Я сюда вернусь, — пообещала Вейс. — Здесь так спокойно…

Лас смотрела на часы — сорок минут, хватит добраться до стоянки не очень быстрым шагом. Быстрым — пятнадцать. Вейс быстро не пойдёт. Тут невозможно не замечать, как прекрасна вокруг природа. А за парком так хорошо ухаживают.

Я не буду смотреть вправо, подумала Лас, когда они проходили мимо единственного в парке ельника. Не буду. Не стану.

Но посмотрела.

И обомлела, как и тогда. Тропинка выделялась среди других — даже при свете дня. Интересно, заметил ли её кто-нибудь?

— Лас! — сообщила Вейс громким шёпотом. — У меня что-то с глазами или…

— Нет, — Лас сжала её ладонь. — Это проход. Наверное, самый первый в мире.

Она видит его. Она видит его, потому что Странник тогда желала — сильно, исступлённо — мечтала увидеть чудо. Наверное, потому проход видит и Вейс — просто потому, что привыкла к проходам. К коридорам между мирами. Никто из «головастых», как их зовёт Вейс, так и не придумал убедительного объяснения, где находятся те миры, хотя уже научились создавать проходы сами…

— Посмотрим? — чувствовалось, что Вейс переполняет любопытство и азарт. Как и меня тогда, подумала Лас.

— Потом придётся очень быстро бежать!

— Пробежимся, не рассыплюсь! Посмотрим?

Лас оглянулась. Здесь всегда малолюдно. Ладно. Это нарушение правил «конспирации», но идут они все куда подальше! Кто здесь видит?

— Идём, — Лас указала на тропинку. — Держи меня за руку и не отставай.

Вейс закрывала глаза, когда проносилась по проходу на машине. Когда шла пешком, старалась смотреть только на вешки и под ноги — всегда было не по себе, оттого что сдвигались и текли пейзажи вокруг. Как вначале всё было волшебно, а уже после десятого раза куда-то пропало очарование. Когда волшебство творится каждый день, оно утрачивает краски. Обыденность не может быть волшебной.