– Понятно, – пробормотал Холлоран.

– Значит, все-таки получили свое?

– Похоже на то.

– Слушай. У нас в управлении дела нет, поскольку, по свидетельству пострадавших, никакого преступления не было, но у меня записи сохранились. Я их дома храню. Если будешь сообщать, что нарыл, пришлю утром по факсу. Распроклятое дело который год меня сводит с ума.

Холлоран согласился с условием, продиктовал номер факса, разъединился и проинформировал Шарон. Когда закончил, она откинулась на спинку кресла и тихо присвистнула.

– С тех пор прошло двенадцать лет, а они до сих пор боялись. Наверняка серьезная вендетта.

Холлоран снова протер кулаками глаза, понимая, что если вскоре не уйдет, то заснет прямо в кресле.

– А что у тебя?

– В Далласе полный ноль. Может быть, что-нибудь всплывет в Чикаго. Тамошнему дежурному кажется, будто он припоминает какой-то скандал, связанный с супругами Сэндфорд – под этой фамилией они там жили, – который случился много лет назад, незадолго до его поступления на службу. Может быть, и пустой номер. Фамилия Сэндфорд не очень-то редкая. Обещал завтра послать кого-нибудь покопаться в архивах.

Шарон зевнула, потянулась, высоко подняв руки, показав Холлорану чуть больше того, что пряталось под форменной рубашкой.

– Совсем вымоталась.

– Помнится, я тебе давно велел отправляться домой.

– Помнится, я советовала тебе то же самое. – Она покосилась на него. – Ты выглядишь хуже, чем я.

– Как всегда.

Она слегка улыбнулась, встала, надела куртку, поправила портупею, застегнула «молнию».

– Вышло неплохо, правда?

– Что?

– Первое свидание. – Шарон натянула на голову форменную темно-синюю шапку, заправила под нее челку. – В следующий раз можно и переспать.

Тут шериф решительно проснулся.

Убитый у реки бегун стал основной новостью на всех радио- и телестанциях Миннеаполиса, что детектив Лео Магоцци считал почти чудом в разгар футбольного сезона.

По приказанию шефа он вместе со своим напарником Джино Ролсетом целый день занимался этим делом, отложив расследование убийства бандитами на прошлой неделе девочки-подростка народности мяо. [9] Джино это не понравилось.

– Видишь, что получается, Лео? – жалобно спрашивал он, выйдя из кабинета шефа. – Нас отзывают с одного убийства, бросают на другое, и не говори, будто приказ заняться вместо девочки-мяо симпатичным белым мальчиком, первокурсником семинарии, это не политика.

У симпатичного белого мальчика оказались очень симпатичные белые родители, которых они с Джино уничтожили за пару секунд, потребовавшихся для сообщения:

– С прискорбием вынуждены уведомить о гибели вашего сына.

Задали полагающиеся вопросы, дождались прибытия друзей семьи, заново заступивших на скорбную вахту, и только тогда покинули живые трупы с мертвыми остекленевшими глазами, бывшие до их прибытия родителями парня. Интересно. Мать девочки-мяо выглядела точно так же.

Джино от этого вовсе не полегчало. Он всегда тяжко переживает несчастья с детьми, поэтому Лео пораньше отправил его домой: посмотреть на собственных детей, прикоснуться к ним, поговорить, мысленно повторяя: «Слава Богу, слава Богу…»

У Магоцци не имеется ни детей, с которыми можно было бы поговорить, ни Бога, которого следует благодарить, поэтому он торчал на службе до восьми часов, делал звонки, листал протоколы опросов и предварительные заключения криминалистов, стараясь найти ниточку, намек на мотив или на подозреваемого в убийстве совершавшего пробежку парнишки. Пока пусто. Бегун – Джонатан Бланшар – почти карикатурный идеал примерного, добропорядочного гражданина: студент семинарии, совмещавший учебу с работой по двадцать часов в неделю. Господи помилуй, по средам и субботам добровольно трудился в приюте для бездомных. Если не торговал наркотиками с кухонного черного хода, не отмывал на бесплатных супах мафиозные деньги, то следствие в тупике.

Наконец, озадаченный и огорченный Магоцци сдался, пошел в свой скромный оштукатуренный дом в верхней части Миннеаполиса, съел разогретый в микроволновке обед, просмотрел почту, полез по шаткой приставной лестнице в художественную мастерскую в мансарде.

До развода он писал в гараже, летом прихлопывая комаров, зимой окружая себя обогревателями, которые удваивали счета за электричество. В тот день, когда Хитер ушла вместе со своим отвращением к скипидару и повышенной чувствительностью к любым химическим веществам, кроме парфюмерии из бутика «Ланком», перетащил живописные принадлежности в дом, разложил и расставил в гостиной. Два месяца там и писал, просто используя представившуюся возможность. Перебрался на чердак только после того, как засахаренные фрукты приобрели минерально-спиртовой вкус.

Откинув крышку люка, глубоко вдохнул для успокоения, смакуя теплый едкий запах скипидара и масляных красок, пропитавший воздух. Настоящая ароматерапия.

Почти в два часа ночи вымыл кисти и, выбившись из сил, заполз в постель. Осенний пейзаж остается пока только пятнами красок, мазней, но скомпонован очень неплохо, заключил он, погружаясь в сон.

Проснулся в четыре с минутами от пронзительного телефонного звонка у кровати. На мгновение подумал, не заглушить ли его навсегда, расстреляв из девятимиллиметрового пистолета, но мечта рассеялась, он потянулся к трубке, припоминая, был ли в истории телекоммуникаций хоть один случай, когда ранний звонок приносил добрые вести. Едва ли. Хорошая новость всегда обождет, плохая – никогда.