Марина, когда открыла дверь и увидела на пороге нежданных гостей, обрадовалась, потому что как раз кончали ужинать, а на столе еще целая половина кремового торта с кондитерской фабрики имени Розы Люксембург.

Марина сразу пригласила к столу, поставила фарфоровые тарелки, на каждую положила вилочку и сказала:

— Дорогие гости, кушайте, сколько поместится, а то мы уже чуть не лопнем.

Мадам Малая ответила Марине, что при ее фигуре можно съесть десять тортов, а бюст и талия все равно останутся, как у молоденькой девушки. Но она пришла не для того, чтобы говорить хозяйке комплименты, а по делу.

— Бирюк, — сказала мадам Малая, — мы пришли к тебе, чтобы вместе обсудить срочный вопрос. Я сегодня слышала, как наши дети во дворе, твоя Зиночка тоже, повторяли стихи, с которыми Жора-профессор разъезжает в трамваях по городу и забавляет пассажиров. Но одно дело пассажиры, которые случайно оказались в общем вагоне, а другое дело двор, в котором мы живем. Здесь сидит Зиночка, она может повторить, если ты еще не слышал.

Марина, хотя мадам Малая к ней не обращалась, с ходу заявила, что она и сама может повторить, если кому-то так нравится, смешные стихи, в Одессе сегодня каждый может сам повторить.

— Бирюк, — вторично обратилась мадам Малая, — я тебя спрашиваю, а ты молчишь, как воды в рот набрал. Зиновий, которого я привела к тебе, чтобы вместе могли обсудить, рассуждает, как твоя Марина, как будто заранее сговорились, а его Гриша и Миша, твоя Зиночка и другие дети, будут завтра опять бегать по двору, выскакивать за ворота на улицу и повторять смешные, как нам здесь объяснили, а на самом деле гадкие, стихи, чтобы все могли слышать.

— Ивановна, — Андрей Петрович подвинул свой стул поближе, хотел взять гостью за руку, но она тут же сжала в кулак, спрятала обе руки между коленями, — скажу тебе при всех в глаза: ты не права на сто процентов — ты права на все двести процентов! Овсеичу, если слышит тебя сейчас, бальзаму на душу на тыщу лет хватит. Да времена, Малая, не те, другие пошли у нас времена: и браним по-другому, и смеемся по-другому.

— Хорошо! — мадам Малая поднялась рывком, как будто подбросила невидимая пружина. — Смейтесь, как хотите и сколько хотите, но не надо забывать: смеется тот, кто смеется последний!

Клава Ивановна направилась к дверям, Андрей Петрович крикнул вдогонку, что не выпустит, но замешкался у стола и опоздал на какую-то долю секунды.

Зиновий сказал, что пришел с мадам Малой, с ней следовало и уйти, Марина ответила, ей и самой жалко старуху, но нельзя же забывать: в календаре хоть перебрасывай листы взад-вперед, а дни как идут, так и будут идти.

— И ты, Марина Игнатьевна, — ткнул пальцем Андрей Петрович, — не забывай и не спеши списывать гвардию в обоз. Тебе стихи Жоры-профессора по вкусу, тебе и Зиновию смешно, весело, а на самом деле, по большому счету, правда за ней, за Малой.

За окном, на Троицкой улице, сильный женский голос с хрипотцой, какая бывает с похмелья, выпевал на одной ноте:

Марина зашлась в смехе, тут же подскочила к окну, свела створки и захлопнула плотно, чтобы не услышала у себя за дверью Зиночка.

Для выселения курсов промкооперации, которые занимали флигель в белом дворе, санкции райисполкома оказалось недостаточно, пришлось подключить горисполком и хлопцев из райкома, а те уже, через своих, поработали в горкоме, где поставили последнюю точку. Дирекция курсов обещала, что доведет дело до суда, но в инстанциях объяснили, что лучше этого не делать, потому что все равно проиграют, а, кроме сраму, сами накличут еще на свою голову цорес, как называют евреи всякие хлопоты и неприятности, так что лучше не тратить напрасно силы и время, а подыскать себе в городе, где-нибудь на Молдаванке — на Госпитальной, на Болгарской, на Коллонтаевской — приличное помещение.

Андрей Петрович говорил своей Марине, что Мотя Фабрикант через свой «Торгмортранс», где по техническим вопросам он теперь первый человек, все время подталкивал, а так бы еще три года дрочились и кукарекали на одном месте.

— Андрюша, — отвечала Марина, — с Мотькой тебе так повезло, что, считай, вытянул счастливый билет в лотерее. Ты его тогда в Германии, когда были у него неприятности с берлинскими немочками, вытащил, куковать бы ему в клеточке, если б майор Бирюк, при Золотой своей Звезде, не хлопотал за капитана Фабриканта. Мотя хорошо помнит, у евреев это в характере — помнить добро.

Андрей Петрович сказал: еврей еврею — рознь, и не надо обобщать гамузом, а то легко впасть в преувеличение. Хрущев, еще при жизни Сталина, когда разбирали Еврейский антифашистский комитет и крымское дело с евреями, которые строили планы после выселения татар создать свою автономию в Крыму, стоял за расстрел, в том числе бывшего начальника Совинформбюро Соломона Лозовского, хотя лично был с ним в дружеских отношениях.

— Ты меня, Андрей Петрович, — отозвалась Марина, — в политику не вмешивай. У тебя свербит — ты и занимайся. А у меня сейчас главная забота — квартира, как будем строить, чтобы самим было любо и чтобы людям можно было показать: и терем, и крепость, а не ждали от государства — сами приложили руки, сами трудовые свои копейки вкладывали. А Мотька Фабрикант нам первый здесь архитектор, и прораб, и коммерческий директор.