Марина и Андрей Петрович, оба, распознали в варианте, который предложил Мотя Фабрикант, его берлинскую отрыжку, когда бегал по немкам, а бедная жена не знала, где искать, у кого спрашивать.

— Ясно, — подвел итог Матвей, — как говорили в старину братуси — малороссы: за мое жито ще и мене побито. Разбирайтесь сами.

Марина сказала, насчет алькова есть еще время подумать, а насчет ванной и туалетов, надо решить сразу и окончательно: для хозяев — туалет и ванная, для дитла-хов и бабки — туалет и душ. А у нее в туалете, за какие угодно деньги, голубой унитаз и голубая раковина.

— Н-да, — продохнул Андрей Петрович, — насмотрелась ты, Марина Игнатьевна, в Германии.

— В Германской Демократической Республике, — уточнила Марина. — А как у немцев там, в Западной Германии, придет время, поглядим. Хрущев в Кремле с ихним Аденауэром договорился, что посольства откроем в Москве и Бонне, будем вести торговлю и заимствовать друг у друга опыт. Вчера ехала с Привоза трамваем — Жора-профессор читал новые стихи про визит Аденауэра в Москву:

Бирюк сказал, черт-те что с этим Жорой: малахольный, малахольный, а стихи все с двойным дном — как хочешь, так и понимай.

— Петрович, а ты попроще, — дал совет Фабрикант. — Понравилось, смешно — радуйся, получай удовольствие. А по двойному дну — для этого у нас учреждение на улице Бебеля, угол Покровского переулка, где церковь чуть не век стояла, в тридцать седьмом году взорвали, чтоб не дурачила народ.

— Ты, Матвей Ананьич, с нашим Зиновием Чеперухой, — покачал головой Бирюк, — два сапога пара, и слова те же насчет удовольствия от Жориных стихов, как будто друг у друга подслушали, хотя незнакомы и не встречались.

— Телепатия, геноссе Бирюк! — Матвей поднял палец, с полминуты держал перед собой. — Я тебе скажу: все завихрения в мозгах, все закидоны в умах, от которых всякие революции-контрреволюции идут и головы летят, — от телепатии, беспроволочного трансмиттера, передатчика мыслей, идей. Вот научатся блокировать мысли на расстоянии, к этому человечество идет, история будет по заданной схеме конструироваться: хошь коммунизм — пожалуйста, коммунизм; хошь какой-нибудь Ренессанс или египетские пирамиды — пожалуйста, нате вам Ренессанс, нате египетские пирамиды.

Марина сказала, и она так понимает, только не умела выразить словами, а Мотька у нас известный гелертер и талмудист, сам понял и другим объяснил.

Бирюк засмеялся, но смех, чувствовалось, был не настоящий, деланный, чтоб сильнее подчеркнуть критическое отношение к философским схемам гостя и поддержке, которую получил от хозяйки дома.

— Тебе, Матвей Ананьич, — сказал Бирюк, — Богданов кланялся.

— Это какой Богданов? — удивился Фабрикант. — С того, что ли, света?

— Он самый, — подтвердил Андрей Петрович. — Просто загадка, как этот мелкобуржуазный дух, это богостроительство и фидеизм, которые Ленин разнес полвека назад, так что во все стороны мелкие щепки летели, сохраняют свой уголок в сознании людей сегодня. Когда по диамату-истмату надо было читать Ленина, «Материализм и эмпириокритицизм», старались отмахнуться, кому это сегодня надо, былое и быльем поросло. А оказывается, не, не поросло, а только одежки сменило, гоняют, по моде, со своими идеями на каких-то трансмиттерах, и никакого коммунизма не надо нам строить, а чуток раньше, чуток позже — сам построится.

— Петрович, ты гений! — гость встал, поклонился хозяину. — Ты гений, ты самородок, ты задел во мне такое, скажу тебе, глубинное, что сам бы никогда не догадался: вот, сидит в тебе, притаилось, и никакая телепатия не поможет опознать. У меня, знаешь, какое сейчас главное желание? По глазам вижу: не знаешь.

— Ошибаетесь, Гершеле Острополер. Больше того, — добавил Бирюк, — сильно ошибаетесь. Слушайте сюда: главное желание у вас сейчас — самое главное — пойти и стукнуть на самого себя!

— Ну, Андрей Петрович, — Матвей поднял руки, — сдаюсь: не в бровь, а в глаз! Но как? Открой тайну: как?

— Ты, Мотька, у него не спрашивай, — встряла Марина, — не откроет. Я тебе скажу: он в тебе видит умного еврея, который не будет ждать, пока ребе скажет ему, какие за ним грехи, а сам придет к ребе и откроется: «Ребе, я такой-сякой, берите меня!»

— Марина Игнатьевна, — осклабился Бирюк, — вы таки умная женщина, вы таки угадали, но требуется одна поправка: кто же скажет «ребе, я такой-сякой, берите меня»? Ребе же не чекист какой-нибудь, не КГБ. Хотя…

— Хотя, — заржал Матвей, — конечно, не в нашей синагоге, но бывает!

На следующей неделе курсы промкооперации вывезли свою мебель: столы, стулья, шкафы, где хранили документы и всякий бумажный хлам, Клава Ивановна заявила Бирюку, что хочет вместе с ним осмотреть освободившееся помещение. Андрей Петрович ответил, он сам хотел предложить мадам Малой ознакомиться с площадью, которая столько лет оставалась в распоряжении посторонних людей и только теперь возвращается законным владельцам — двору и его жильцам.

— Бирюк, — сказала мадам Малая, — я не должна тебе объяснять, что жилплощадь у нас принадлежит тому, кому советская власть дала на эту жилплощадь ордер. Насколько мне известно, пока никто никакого ордера не получал.