Во дворе Феня Лебедева как раз кончала уборку, дошла до парадного и на секунду перегородила дорогу:

— Женщина, вы приходили до Ланды?

К Ланде, ответила женщина, а что? Ничего, сказала Лебедева, она просто хотела узнать, дома ли хозяйка: надо занести квитанцию на квартплату. Дома, кивнула женщина, отдыхает: целое утро имела уроки в училище, а после обеда опять. Скоро уйдет.

Поздно вечером Феня передала Орловой и Катерине, что товарищ Дегтярь просит обеих к себе.

— Ну, — спросил Иона Овсеич, — как прошел день? День прошел хорошо, сказала Катерина.

— Хорошо? — переспросил Иона Овсеич. — А ты что скажешь, Орлова?

Ляля тоже сказала, хорошо, и добавила, что в парадном, где Ланды, убрано, разговоров больше не было.

— Значит, все у нас хорошо? — повторил товарищ Дегтярь. — И вас ничего не беспокоит?

Женщины посмотрели друг на друга, задумались, Иона Овсеич внимательно наблюдал, на лице заиграла улыбка, немножко веселая, немножко печальная. Наконец, Орлова призналась: внутри она что-то чувствует, но словами выразить не может.

Да, подтвердил Иона Овсеич, не может, и никогда не сможет, если у них на глазах мадам Ланда открыто оскорбляет весь двор, а жильцы проходят мимо и смиряются, словно низшая каста.

— Неправда, — сказала Катерина, — мы не смиряемся, мы заставили ее убрать.

— Ее? — товарищ Дегтярь приставил ладонь к уху, будто недослышал. — А на первом Всероссийском субботнике в мае девятнадцатого года тоже платили десять рублей, чтобы кто-то за кого-то носил бревна!

Товарищ Дегтярь выждал полминуты, как будто в самом деле могло быть опровержение, и неожиданно предложил:

— А мы давайте каждый соберем по десять рублей и наймем себе батраков, чтобы за нас работали и убирали!

Каждый, сказала Катерина, не в состоянии, а кто в состоянии, это его личное дело.

— Личное? — переспросил Иона Овсеич. — Катерина, ты не Ланде подыскиваешь оправдание, ты себе хочешь сделать легче: в коридоре, мол, чисто — и ладно! А что дом взяли на соцсохранность, то есть социалистическую, а не просто сохранность, это тебя не печет.

— Что же вы хотите, — сказала Катерина, — чтобы я рвала на себе волосы и кричала гвалт, как ваши одесские бабы?

— Наши? — Иона Овсеич прищурил глаз, чтобы получше рассмотреть, Катерина невольно опустила голову. — А я думаю, сибирячка Катерина больше наша, чем иные потомственные одесситы. И вызывает удивление, когда она норовит взять их под свою защиту, вместо того чтобы честно и открыто заклеймить.

Хорошо, сказала Катерина, с Гизеллой это был первый и последний раз, больше ей не позволят.

— Ошибаешься, — возразил товарищ Дегтярь. — Это будет первый и последний раз при одном условии: если весь двор, все жильцы и соседи возмутятся и осудят. А инициатива должна исходить от санкомиссии, которая отвечает в первую голову.

Орлова спросила, как же это сделать практически — созвать женсовет, актив, общее собрание? — но Иона Овсеич отмахнулся и сказал: хватит думать чужой головой, пусть решают сами. А будет собрание, актив или найдут иной способ пропесочить как следует — это вопрос формы и решающей роли не играет. Тут опасаться надо другого: как бы жизнь не опередила нас и не заставила плестись в хвосте.

Последние слова Ионы Овсеича начали сбываться буквально на следующий день. Дина Варгафтик вышла со своей собачкой Альфочкой, чтобы та немножко побегала на свежем воздухе, встретила в подъезде Катерину и сразу затеяла разговор насчет этой барыни Гизеллы, которая нанимает себе несчастных, больных, старых женщин, и те за гроши должны полдня гнуть спину на лестнице. А остальные жильцы пусть гнут сами, и это считается в порядке вещей. Зато в газете и по радио мы каждый день слышим, что у нас полное равенство и все имеют одинаковые права.

Действительно, ответила Катерина, но почему Дина обращается к ней? Надо собраться всем двором, подняться на третий этаж и сказать это все самой Ланде.

— Знаете что, — покривилась Дина, — люди недаром придумали пословицу: горбатого могила исправит.

— Вот, — вскипела Катерина, — это ваши одесситы умеют: перемыть за спиной косточки, посплетничать, а чуть дойдет до дела — все в кусты!

— Катерина Антиповна, — немножко обиделась Дина, — вам не нравится Одесса, за руку никто не держит.

— Одесса мне нравится, — сказала Катерина, — штучки-дрючки ваших одесситов мне не нравятся.

— Одесситов? — схватилась Дина. — Вы имеете в виду всех или только одного сорта?

— Дура! — сплюнула Катерина. — Это у вас в Одессе делят на евреев и остальных, а у нас в Сибири никто понятия не имеет.

После прогулки Дина со своей Альфочкой зашла на пару минут к Тосе Хомицкой облегчить душу, та посочувствовала, но дала совет поменьше встревать.

— Тосенька, — застонала Дина, — как же я могу не встревать, когда прямо на глазах люди все вверх ногами переворачивают.