Марина никак не могла утихомириться, от собственных слов еще больше распалилась, Андрей Петрович тоже разозлился и крикнул в сердцах: совесть заедает, что заняла квартиру Граников, а не надо было занимать!

— Квартира! — всплеснула руками Марина. — Это квартира? Твой Курт Аусдорф, несчастный механик, судак мороженый, пошел бы жить в такую квартиру?

Андрей Петрович возмутился: при чем здесь Курт Аусдорф!

— А при том, — окончательно потеряла контроль над собой Марина, — что майор, Золотая Звезда, а семья ютится, как жалкие квартиранты, и старухе матери негде голову приклонить!

— Послушай, — сказал Андрей Петрович, — про нас не было разговора, я насчет Лизочки ходил.

— Господи, — развела руками Марина, — как он ничего не понимает. Ну, ходил, ходил, за нас, за вас, за Ивана, за Степана — а толку что!

На следующий день к мадам Малой явился представитель из Сталинского райжилотдела, присутствовала дворничка Феня Лебедева, и потребовал ключи от квартиры Граника. Старуха заявила, что никаких ключей у нее нет, пусть обращаются к товарищу Дегтярю. Представитель сказал, что за свои самовольные действия она будет нести уголовную ответственность, налепил на двери покойного лист бумага с гербовой печатью, а сам пошел за милицией.

Клава Ивановна немедленно позвонила на фабрику, к счастью, товарищ Дегтярь как раз сидел у себя, внимательно выслушал, напряжение чувствовалось даже через трубку, и велел отдать ключи.

— Как отдать? — опешила Клава Ивановна. — Это значит, что сейчас придут и вселят постороннего.

Раздался щелчок, на другом конце положили трубку, Клава Ивановна несколько раз набирала номер, но телефон отвечал частыми короткими гудками, получалась пустая трата времени, и она побежала к Андрею Петровичу.

Майор Бирюк только что вернулся домой и был при полном параде. Клава Ивановна сказала, это очень удачно, пусть жилотдел и милиция видят, с кем они имеют дело. Марина поддержала мадам Малую, однако сам майор, ни с того ни с сего, заупрямился: райсовет — хозяин в районе, и знает, что надо делать.

— Райсовет — это обыкновенные люди, — сказала Марина, — и могут ошибаться, как все остальные. Не только ошибаться, добавила со своей стороны Клава Ивановна, а еще кое-что похуже: она уже на своем веку повидала.

Ладно, уступил майор, он согласен, но разговор будет не с милиционером и шибзиком из жилотдела, а с председателем райсовета.

— Наивный человек, — хлопнула в ладоши Клава Ивановна, — когда комнату займут, можешь говорить до печки!

— Что же я, по-вашему, должен делать, — рассердился Андрей Петрович, — стоять возле дверей и караулить?

— Почему караулить? — удивилась Клава Ивановна. — Они с минуты на минуту должны вернуться.

Нет, сказал Андрей Петрович, нечего партизанить — не то время.

— Клава Ивановна, — Марина с насмешкой показала пальцем в сторону мужа, — майор Бирюк думает, что знает жизнь! Живет себе в Германии на всем готовом, со всех боков официанточки, и думает, так везде и всем.

Марина хотела закончить: «А зубами, зубами!» — но глянула на мужа, глаза зеленые, все светлее, как будто разгораются изнутри, и удержалась.

Женщины спустились вдвоем, постояли минут десять и разошлись. Оказалось, Клава Ивановна напрасно подняла тревогу: ни с милиционером, ни без него в этот день больше никто не приходил. Один раз только отворилась дверь у Чеперухи, выглянула Катерина, но тут же с шумом захлопнула.

Когда Зиновий вернулся с работы, Катерина прямо с порога сообщила: эта старая карга Малая со своими готовит какой-то хитрый номер.

— Не сходи с ума, — сказал Зиновий.

Катерина молча подала на стол, через несколько минут пришла бабушка Оля с внуками, вслед за ними — дедушка, хорошо было заметно, что по дороге успел уже отметиться, сказал всему дому «зрасте, дети», в ответ бабушка Оля назвала беспризорником и босяком. Зиновий укоризненно посмотрел на мать, старый Чеперуха даже не обратил внимания, развернул газету «Знамя коммунизма», сегодняшний номер, и громко прочитал вслух: «Грязное обличье сионизма».

Старшие на минуту притихли, дети продолжали свою возню у крана, Иона медленно, с выражением, начал читать про банду врачей-убийц, которые, как теперь установлено, были связаны с международной еврейской сионистской организацией «Джойнт» — филиалом американской разведки — и содержались на ее деньги.

Бабушка Оля в ужасе закрыла лицо руками, Иона сказал, это еще не все, и дошел до места, где говорится про виднейшего сионистского деятеля Вейцмана, президента Израиля, который с тысяча девятьсот пятнадцатого года жил в Англии и в качестве профессора химии выполнял военные задания английского правительства.