Общий размах расходов государства на удовлетворение культурно-бытовых потребностей населения составил за пятилетие пятьсот двадцать четыре и пять десятых миллиарда рублей, причем особое внимание было уделено народному здравоохранению — около ста миллиардов рублей.

В качестве наглядного примера по культурно-бытовому профилю можно было привести летний кинотеатр «Комсомолец», на тысячу с лишним мест, в самом центре города — на Дерибасовской улице, а по здравоохранению — новую амбулаторию офтальмологии, построенную рядом с клиникой Филатова, на Пролетарском бульваре, недалеко от Малого Фонтана, так что из ее окон больные, которым возвращают зрение, смогут своими глазами любоваться нашим Черным морем.

Иона Овсеич невольно вздохнул: тубинститут на Белинского, где Полина Исаевна провела столько недель и месяцев своей жизни, тоже недалеко от моря. В те дни, когда ее самочувствие было немного лучше и он приходил в гости, Полина Исаевна иногда просила погулять с ней вдоль обрыва на Ланжероне и Отраде, но у него никогда не было свободной минуты.

— Ой, Поленька, Поленька! — Иона Овсеич вторично вздохнул, собрал свои бумаги, аккуратно сложил в одну стопку, а диаграмму свернул в трубку и завязал тесемочкой, чтобы не раскатывалась.

Раздевшись, в последний раз мысленно продумал завтрашнее выступление, на активе обязательно будут присутствовать товарищи из пропаганды, и со спокойной совестью позволил себе заснуть.

С крыши соседнего дома в комнату заглядывала полная луна, тень оконного переплета легла на диван, Иона Овсеич оказался между черными полосами, как в большой раме, по-детски крепко зажмурился, чтобы стало совсем темно, но от большого напряжения перед глазами поплыли разноцветные кольца, тогда он повернулся на левый бок, постарался расслабиться и вскоре заснул.

После кончины Полины Исаевны это была первая ночь, когда он проспал с вечера до самого утра. Во сне, через небольшие интервалы, появлялись красные столбцы, каждый с двумя кружочками у основания, в которых Иона Овсеич сразу узнавал свои диаграммы, потом приходила какая-то женщина или девушка, по фигуре трудно было определить возраст, с двусмысленной ухмылкой смотрела на красные столбцы. Иона Овсеич хотел схватить ее за руку, но она сильно прижимала локти к груди и ловко ускользала. Несмотря на неудачи, Иона Овсеич во всем теле чувствовал приятную истому, словно погружался в мягкий теплый грунт, а затем медленно, плавно, иногда вздрагивая от внезапного толчка, высвобождался и парил над бахчами, где повсюду, парами, лежали дыни, большие, сочные, с золотистой кожурой.

Утром Иона Овсеич проснулся с приятным ощущением во рту, как будто всю ночь напролет ел что-то вкусное. Тем не менее через четверть часа разыгрался волчий аппетит, но в буфете не оказалось ни крошки. Иона Овсеич захлопнул дверцы и с невольной досадой подумал про Орлову: когда не надо, она тут как тут, а когда надо — ее, конечно, нет.

Однако буквально через минуту раздался звонок: пришла Орлова. По дороге она встретила Дину Варгафтик, та сильно удивилась, что в такую рань Ляля идет к Дегтярю, хотя могла бы уже идти от него, но Ляля ответила, пусть Дина думает, как ей нравится, а она идет к товарищу Дегтярю, чтобы узнать, в котором часу он выступает сегодня на активе пропагандистов.

— Орлова, — перебил Иона Овсеич, — меня не интересуют эти сплетни. А насчет лекции ты могла позвонить мне на фабрику.

От неожиданности Ляля немного растерялась, потом подошла к товарищу Дегтярю вплотную, подняла перед собою руки вперед ладонями, как будто хотела погладить, но не решалась, и очень тихо, шепотом, сказала:

— Не сердитесь на меня, я не виновата. А вы сегодня такой посвежевший, прямо совсем молодой.

— Не молодой, — засмеялся вдруг Иона Овсеич, — а просто голодный, как волк.

— Ах, господи, — схватилась за голову Ляля, — а я, дура такая, ничего не принесла!

Ляля хотела сбегать домой, но хозяин решительно остановил ее и сказал, что одно дело, когда она случайно заходит к нему с гостинцем, а другое — когда это получается уже специально. Чтобы пресечь дальнейшие разговоры, он тут же попрощался, напомнил, что актив начинается ровно в семь часов, и проводил Лялю до дверей.

Утро выдалось солнечное. Иона Овсеич шел пешком, не торопясь, глубоко вдыхал в себя весенний воздух и чувствовал небывалую легкость на душе, будто взмахом какой-то волшебной палочки с него сняли все заботы и тревоги, в том числе про его собственный дом, где столько лет была прикована к постели Полина Исаевна. В юные годы, еще до революции, Иона Овсеич полюбил стихи Генриха Гейне, знаменитого немецкого поэта. У поэта, который остаток своей жизни тяжело болел, было одно стихотворение про матрацную могилу или матрацную тюрьму. Иона Овсеич сейчас уже не мог точно вспомнить, но что поражало в стихотворении — это мужество и неистребимая вера в жизнь. Разбитый параличом, поэт, по-прежнему, хотел любить и ненавидеть до последнего вздоха и доказал миру всем своим творчеством.

Недалеко от фабрики Ионе Овсеичу пришла на память строчка из какого-то стихотворения поэта: «Бежим! Ты будешь мне женой!» Он пытался вспомнить следующие строчки, которые были про любовь, про отчий дом, но ничего не получалось, сколько ни старался: содержание помнилось, а дословный текст как будто в воду канул.

Возле проходной весело толпилась молодежь, поневоле пришлось замедлить шаг, парни и девушки расступились, чтобы дать начальству дорогу, но Иона Овсеич сам отказался и стал в общую очередь. С разных сторон послышались одобрительные голоса, Иона Овсеич в ответ помахал рукой одному, другому, затем, поравнявшись с хорошенькой и на вид совсем еще молоденькой девушкой, нарочито грозно нахмурил брови, бросил пронзительный взгляд и неожиданно заговорил стихами: