Иона Овсеич тяжело вздохнул: про новое снижение цен Полина Исаевна успела еще услышать собственными ушами, но выгода от него и выигрыш ей уже никогда не достанутся.

Воды в кране не было, пришлось взять ведро и спуститься вниз, заодно Иона Овсеич прихватил туфли, чтобы помыть во дворе: земля на кладбище была после дождя мокрая и налипло много грязи. Когда он вернулся, у дверей ждала Ляля Орлова: она принесла бутылку горячего молока, из горлышка подымался пар, и два яйца — одно всмятку, одно вкрутую, потому что не знала, как Иона Овсеич больше любит.

— Орлова, — Иона Овсеич посмотрел прямо в глаза, — я у тебя возьму, просто чтобы ты не обиделась, но это первый и последний раз. Подожди, я перелью молоко в свою посуду и отдам тебе бутылку.

Ляля осталась возле дверей, ей велели зайти, а не ожидать в коридоре, словно какая-то нищенка. Иона Овсеич должен был еще раз повторить свое приглашение, прежде чем Ляля зашла. В комнате, еще с порога, раньше всего она увидела стул, он стоял между кроватью покойной и шкафом, на спинке висела кислородная подушка, на сидении были аккуратно расставлены разные баночки, скляночки и коробочки с порошками.

— Господи, — заплакала Ляля, — это все, что осталось от человека!

На фабрику Иона Овсеич пошел пешком, чтобы по дороге разогнать немного кровь. Утро было солнечное, на деревьях весело чирикали воробьи, домохозяйки со своими бидонами стояли у молочной и громко переговаривались, с бодрой песней шагали на завтрак в столовую курсанты из мореходного училища — все было, как вчера, как позавчера, словно мир оставался без перемен.

— Да, — сказал Иона Овсеич вслух самому себе, — человек умирает, а жизнь идет своим чередом. Полина, Полина!

На фабрике люди старались щадить товарища Дегтяря и не тревожить по пустякам, но за какие-нибудь три дня скопилось столько вопросов, что при всем желании нельзя было откладывать дальше, и товарищ Дегтярь сам бы первый не позволил. Прежде всего, до сих пор в цехах не провели бесед и собраний по поводу нового снижения цен, и фабком не прочь был свернуть дело, ограничась одной сменой. Откуда могли возникнуть такие настроения, это особый вопрос, который отдельно требовал внимания, а сейчас надо было немедленно ликвидировать прорыв, чтобы люди у конвейера и на рабочих местах не чувствовали себя беспризорными.

Членов партбюро и фабкомовцев, которые в данный момент были на фабрике, Иона Овсеич пригласил к себе, для начала дал хорошую взбучку, пропесочил, затем, поскольку не было ни одной лишней минуты, перешли вплотную к конкретным задачам. Подавленные сознанием своей вины, люди воспряли теперь духом, и через четверть часа каждый отправился на выделенный участок, в оставшееся до обеденного перерыва время подготовил товарищей из числа рядовых рабочих и проинформировал партбюро. Иона Овсеич принимал сведения по телефону и просил, чтобы называли поименно, кто конкретно из рабочих будет выступать и каковы основные тезисы.

Поздно вечером, когда на фабрику пришла третья смена, Иона Овсеич мог, наконец, с чистой совестью позволить себе небольшой отдых. Строго говоря, это был не отдых, а просто передышка, ибо в голове по-прежнему роились мысли и расчеты, но тут уже, как говорится, охота пуще неволи. Во всех цехах, на каждом участке и на каждой смене люди единодушно брали на себя повышенные соцобязательства и обещали пересматривать их, по ходу выполнения, в сторону дальнейшего повышения. Это был настоящий стихийный взрыв, как в годы первой пятилетки, как стахановское и бусыгинское движение, когда люди буквально прыгали выше своей головы и доказывали на практике всяким скептикам, всяким неверам, что ничего невозможного нет.

Сегодняшний день в тысячный раз подтверждал, что надо только своевременно организовать, своевременно поднять людей и направить энергию, и тогда через несколько лет те цифры материально-технической базы коммунизма, которые наметил товарищ Сталин в феврале сорок шестого года, станут нашей реальностью уже в ближайшие четыре-пять лет.

Иона Овсеич невольно вздохнул: опять перед глазами возникла Полина Исаевна, которая так надеялась дожить до этого дня.

От большого напряжения и всех волнений немного кружилась голова, мелькали возле переносицы черные мушки, в ушах вдруг подымался неприятный перезвон, Иона Овсеич вспомнил, что, кроме стакана молока и пары яиц, принесенных утром Орловой, сегодня ничего не брал в рот, мысленно сделал себе упрек, но вместе с тем, было и хорошее чувство — уважение к настоящему человеческому духу, который крепко держит в своих руках вожжи, крепче, чем представляют себе иные доктора и спецы. Может быть, его Полина Исаевна, если бы меньше думала о своих болезнях, тоже была бы сегодня жива. Среди ночи Иона Овсеич несколько раз чувствовал слабость и неприятные перебои в сердце, но в общем ничего особенного, если учесть нагрузку минувших дней. Наоборот, можно было ожидать худшего.

Утром Ляля занесла новый гостинец: вермишелевую бабку, внутри немного изюма, и кусок настоящей молдаванской брынзы. Иона Овсеич не на шутку рассердился, но, оказалось, что в этот раз не совсем по адресу: вермишелевую бабку Ляля пекла вместе с мадам Малой, а брынзой ее угостила Тося Хомицкая. Ладно, остановил Иона Овсеич, хватит об этом, пусть лучше Орлова расскажет, как их табачники откликнулись на новое снижение цен.

Ляля сказала, что весь коллектив откликнулся дружно, по-деловому, а ее бригада взяла на себя, сравнительно со всеми, еще дополнительное обязательство: выпускать продукцию только хорошего и отличного качества.