— А как вы прикажете понимать вот эту шутку? — спросил я и прочел: — "Дорогая мамочка, не выбрасывайте корочек хлеба, а сушите и присылайте мне. Нам дают всего по 200 граммов".

— Как это "всего"? — удивился комсорг и взял письмо.

— Я хотел написать: по двести граммов к каждому блюду — и описался.

— А насчет корочек вы тоже описались? Только не пытайтесь лгать. Я уже был в вашей столовой.

Я действительно побывал в школьной столовой. Выбор блюд был там скромный, но кормили сытно.

— О корочках я написал для жалости, чтобы мать присылала мне побольше денег.

— Сколько вы получаете от нее?

— Триста рублей в месяц.

— Как, и от матери тоже? — спросил комсорг Лактионов, отрываясь от письма.

— А разве Жукову помогает еще кто-нибудь?

— Как же! Тетя Рая из города Шахты присылает ему ежемесячно по двести рублей. Вдобавок к этому он получает триста рублей стипендии.

— Да двести рублей от Зины, — добавил я. — Вы, конечно, извините, что мне пришлось все-таки назвать ее имя. Итого тысяча рублей в месяц. А вы просите корочек!..

Жуков молчит.

— "Старенькая мамочка", "бедненькая тетя Рая"… Эти ласковые слова преследовали у вас, оказывается, только одно: сорвать побольше?

Жуков понял, что попался, и пошел в открытую.

— Вы мне морали не читайте! — сказал он. — У каждого в жизни своя цель, и каждый должен стараться только для себя.

Жуков говорил зло и почему-то шепотом, а я слушал и вспоминал молодого стяжателя Растиньяка. В пестрой веренице бальзаковских героев ярко выделяется эта колоритная фигура. Чтобы преуспеть в жизни, Растиньяк отказался от всех человеческих добродетелей. Подлость — вот главное и определяющее в его облике и поведении. Но насколько Растиньяк был уместен там, в парижском полусвете, среди вотренов, гобсеков, нюсинженов, настолько он выглядел дико и неправдоподобно здесь, рядом с колхозными трактористами, рядом с этим доверчивым и чистым в каждом своем помысле и поступке комсоргом. Но этой доверчивости пришел конец. Лактионов только что дочитал письмо, и у него угрожающе сжались кулаки. Жуков решил не испытывать больше нашего терпения. Он встал и сказал:

— Надеюсь, что разговор останется между нами?

— Почему?

— Потому что вся эта история не имеет общественного интереса и касается только меня, моих родственников и моих знакомых. Это, во-первых, а во-вторых, — в этом месте Жуков сделал паузу и уже тихо, без всякой бравады закончил: — Мне жалко маму.

— Можете быть уверены, что мы не напечатаем ни строчки, прежде чем не поговорим с вашей мамой.

И вот злополучное письмо снова поехало в Москву, и я начал плутать уже по предместьям столицы в поисках поселка ВИМЭ. Наконец поселок найден, и мать получает письмо от сына. Мать читает, краснеет, плачет. Успокоившись, она рассказывает мне историю своего сына. Я слушаю ее рассказ и начинаю понимать, как в хорошей советской семье могло появиться на свет дешевое издание бальзаковского Растиньяка.

Появился на свет, конечно, не Растиньяк, а нормальный ребенок. Мать не чаяла души в этом ребенке, и, хотя она сама была педагогом и прекрасно знала, как следует воспитывать чужих детей, своего единственного сына она баловала и нежила. И сыну этому стало в конце концов казаться, что весь мир создан только для него одного. Мать не разубеждала его в этом, а когда сын вырос, разубеждать было поздно, ибо Леонид Жуков был уже вполне оформившимся эгоистом.

Вот, собственно, и все. Как говорил Маяковский, так из сына вырос свин.

Поздно вечером я расстался с матерью Леонида Жукова и отправился домой, чтобы написать вот эти строки. Я взялся за перо, ибо искренне убежден, что печальная история Леонида Жукова касается не только его и его ближайших родственников, а представляет более широкий интерес.

1948 г.

Жил-был на свете мальчик. Мальчик как мальчик. По имени Юра, по прозвищу Фитиль. Да он, по правде, и был похож на фитиль: длинный, тощий, нескладный. Всегда один, как огонек под ламповым стеклом.

Любил Фитиль по-настоящему только книги, а из книг — главным образом Фенимора Купера и Майн-Рида. Он пользовался всяким случаем, чтобы почитать. А читать он мог везде: дома, в школе, на трамвайной подножке. Достаточно было ему раскрыть книгу, как он моментально забывал об окружающей обстановке и уносился в прерии, к своим друзьям: Кожаному Чулку — грозе оленей, Черному Орлу… В такие минуты Фитиль совершал самые головоломные путешествия и показывал чудеса храбрости в битвах с разбойниками.

Мысленно Фитиль бегал быстрее мустангов, прыгал, как кенгуру, и лазал по скалам не хуже горных туров. Но достаточно было только Фитилю захлопнуть книгу и опуститься на бренную землю, как храбрый бледнолицый брат превращался в самого жалкого трусишку.

Житель прерий, оказывается, никогда не ходил босиком, чтобы не поцарапать себе ногу. Он не бегал с мальчиками наперегонки, не прыгал с ними через канавы и скамейки, ибо боялся при прыжке споткнуться и расквасить себе нос.

Фитиль боялся не только канавы, но и многого другого: например, воды, потому что она холодная, солнца — оно горячее, воздуха — он свежий.