Сначала заложники не использовали его, потому что надеялись на благополучный исход, но, возможно, передумали, когда увидели, как мы отстрелили полруки бедняжке Хейзел. Я не знал и догадаться не мог. Но был уверен, что очень скоро это выясню. А сейчас я постарался выкинуть этот пункт из головы и целиком сконцентрироваться на открывающихся перед нами перспективах.

С момента наезда законников прошло минут пять, и я все еще оставался относительно свободным человеком. Хорошо, значит, они еще не начали штурмовать место, а всего лишь отрезают нам пути к отступлению. Это плохо, но могло быть хуже. А может, и нет. Но пока мы все еще контролируем ситуацию. Пока они там, снаружи, а мы здесь, внутри, наша судьба в наших же руках.

По крайней мере я пытался себе это внушить. К сожалению, я слишком хорошо знал, чем все закончится, и от этого меня страшно мутило.

Я ведь снова это сделал, верно?

После всего сказанного мной за последние три года я взял и сделал это снова. Господи ты боже мой! Только вот на сей раз я действительно потрудился не на шутку. Заработал себе целую двадцатку. Даже, вероятнее всего, пожизненное. Черт, мы ведь подстрелили человека. И что с того, что никто не умер? Кого волнует, что это несчастный случай? Что с того? Мы все равно стреляли и ранили человека в ходе ограбления. Этого судье только и нужно, чтобы выдать нам на всю катушку. Точнее, на всю катушку он накажет нас. Я же схлопочу целый моток. Господи ты боже мой!

Провести всю жизнь в тюряге! Не видеть свободы по меньшей мере до сорока семи лет. А может, и до всех пятидесяти. Но самое-то досадное даже не в этом. Ведь теперь все эти самодовольные ублюдки будут похлопывать друг друга по спине и поздравлять себя с тем, что они в очередной раз оказались правы на мой счет. Уизл, Терри, Элис, мама с папой — все будут твердить: «Вот видите, я ведь говорил(а). Рожденный ползать летать не может. Проходимцем он был, проходимцем и останется!» Хотя это ведь полная чушь. Я больше не такой… Так говорил я самому себе, стоя посреди захваченного магазина в лыжной маске на физиономии и боевом обмундировании, держа под прицелом около сотни заложников, а над моей головой кружили полицейские вертолеты.

— Чушь!

Бывают в жизни моменты, когда, кроме этого, сказать больше нечего.

— Это что, полиция? — спросил Дункан.

— Да. Теперь можешь распрощаться со своими десятью «штуками», — отозвался я достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие в столовой. Я солгал. Мне он совсем не нравился.

— Не понимаю, о чем ты, — выкручивался Дункан.

— О тех десяти тысячах, которые ты должен был получить за обещание держать рот на замке, — разъяснил я, стянув маску с головы Норриса.

Одним выстрелом двух зайцев. По-моему, так говорят?

Норрис ухватился за маску, но было уже слишком поздно — все увидели его лицо и, судя по выражениям их собственных, многие его узнали.

— Ты! — вскочил на ноги Майк.

— Зачем? — вторили остальные.

— Ну и идиот! — воскликнул Грэм.

— Ты зачем это сделал? — потребовал Норрис.

— Затем, что она больше тебе не нужна.

— Это еще почему?

— А потому, что ты сядешь в тюрьму на очень долгое время, — заявил я.

— Тогда тебе тоже это больше не нужно, — проговорил он и потянулся к моей маске, но я оттолкнул его в сторону.

— Мне нужно. Видишь, никто еще не знает, кто я такой.

— Скоро узнают… — начал было Норрис, и мне пришлось ткнуть ему в лицо пушку и сообщить, что такое его поведение неразумно.

— Убирайся отсюда. Иди и составь компанию мистеру В.

Я вытолкал Норриса из столовой, а Парки поинтересовался, что я такое делаю. Я пояснил, что Норрис сам вырыл себе яму, облажавшись с Дунканом. И винить ему некого. По-моему, это не убедило Парки.

— Как скажешь, чувак.

— Иди сюда, Мило! Они там по матюгальнику говорят! — прокричал мне Боб.

— Я понимаю так, что мы уже отказались от кодовых имен, да?

— Что? Ну, ты ж понял, что я имел в виду. Короче, иди сюда.

Я как раз покидал помещение столовой, когда ко мне бросился Дункан и спросил, за что я так его подставил.

— А зачем ты пытался запретить всем этим людям съесть по бутерброду? — задал я встречный вопрос.

— Те бутерброды принадлежали магазину. Я должен был что-то сказать. Такова политика магазина. Не сделай я этого, лишился бы работы, — настаивал тот.

— А политика магазина предполагает возможность брать десять «штук» отступных? Или политика магазина имеет силу лишь в отношении всех остальных?

Я толкнул его обратно в столовую и попросил Парки присмотреть за всеми в мое отсутствие, а сам направился туда, где укрывались Боб и Джимбо. Оттуда мы не видели ни одного копа, только лишь скопление мигалок. И я потратил несколько минут, тупо размышляя, не сядут ли аккумуляторы, если оставлять их включенными на столь долгое время.

— Говорит полиция! Выходите с поднятыми руками. Вы окружены. Вам не сбежать. Сдавайтесь, пока никто не пострадал.