не командир, а командующий! Вспомнил, как позавчера в

Кремле докладывал Верховному: "Противник из Мценска

выбит. Положение на реке Зуше стабилизировано". Сталин

молчал, вышагивая по кабинету, занятый своей трубкой.

Шапошников размышлял над картой.

"За Мценск спасибо. - Сталин остановился перед

генералом и внимательно посмотрел ему в глаза.
– А сейчас,

командарм, перед вами стоит другая задача. Товарищ

Шапошников все вам объяснит".

Вот она, другая задача - часовой у ворот Москвы.

Высокое доверие! Начинается сражение, а пятая армия еще

не укомплектована, еще где-то на подходе с Урала четыре

стрелковые дивизии. А пока что центр обороны армии - 32-я,

на правом фланге - отряд добровольцев-москвичей, на левом -

курсанты военно-политического училища. В резерве.
– танковая

бригада, да еще две танковые бригады сдерживают немцев

перед передним краем. И еще артиллеристы и мотоциклетный

полк. Вот и все наличные силы. Правда, в резерве командарма

есть еще пять дивизионов PC, то есть "катюши". Это, конечно,

сила - Лелюшенко испытал ее под Мценском. Но оружие это

все же более эффективно против пехоты. А здесь против

пятой армии действуют не только пехотинцы Клюге, но и

танкисты Гёпнера. Ну что ж, видали Гудериана, посмотрим и

Гёпнера.

Полосухин ему понравился спокойной уверенностью и

трезвым умом. В его облике, в холодной рассудочности было

что-то прочное, установившееся. Этот будет стоять насмерть.

Виктору Ивановичу Полосухину, шел тридцать восьмой

год. Он обладал способностью располагать к себе как

начальство, так и подчиненных безупречной внешностью,

неподдельной, естественной добротой, сочетающейся с

твердой волей и решимостью. И когда после первой встречи с

ним Гоголев спросил Макарова, что он скажет о комдиве 32-й,

то есть о своем новом начальнике, Глеб ответил

незамедлительно:

– Первое впечатление самое положительное. А что

думаешь ты?

– Откровенный и добродушный, и простодушие его не

наигранное, как это нередко встречаешь, а искреннее. Такие

не способны на бесчестный поступок. К "дипломатии" и прочим

хитростям не склонны.

– Ого, да ты уже целую аттестацию выдал человеку, с

которым и общался-то всего четверть часа.

– Но она, как видишь, не расходится с твоей

характеристикой.

– Ну-ну, время покажет, - заметил Глеб, садясь в седло.

– Так, может, сначала в музей заглянем? - предложил

Гоголев.

– Нет, Александр Владимирович, иди один. А я - в полк.

Дел по горло. Надо сейчас же для вкопанных в землю танков

подобрать ребят. Распорядиться насчет связи с КП командира

дивизии. В музее я ведь бывал. А тебе побывать стоит.

Гоголев не спешил уходить с кургана Раевского. Кивнув

взглядом на гранитную плиту, под которой покоился прах

Петра Багратиона, сказал, обращаясь к Глебу:

– А ты помнишь огненные слова этого грузинского князя и

русского полководца? Он говорил; "Или победить, или у стен

отечества лечь... Надо драться, пока Россия может и пока

люди на ногах, ибо война теперь не обыкновенная, а

национальная".

– Хорошо сказал, - выдохнул Глеб.
– Будем драться не

хуже предков своих. Лучше.

Они расстались на площадке возле музея. Отсюда

Макаров повернул на Семеновское и затем на Шевардино. Но

поехал не дорогой, окаймленной старыми березами, а чуть

левей дороги, полем, изрытым окопами и траншеями и щедро

освещенным уже поднявшимся в лазурную высь спокойным и

мягким солнцем. На ветках деревьев уже не сверкали

бриллианты росы, но трава была еще влажная, лоснящаяся

атласом. Впереди на кургане Наполеона виднелся обелиск с

бронзовым орлом, и Глеб направлял свою лошадь именно

туда, на свой НП. Осматривая перед собой местность, он чаще

всего устремлял взгляд влево, в сторону железной дороги и