лицо его потеплело. - Лазоревка - она как обыкновенная

большая Синица, только посветлей, дымчатой окраски. А это

красавицы. Более забавных и красивых я не знаю в наших

подмосковных лесах. Обратите внимание, как расписан ее

длинный тонкий хвост. А эта пушистая маленькая белая

головка, клюв-гвоздик и глаз-маковка. Ну просто как из сказки!

– Никогда таких не видел. В первый раз вот довелось. И

где? На фронте. И в какой день...
– сказал Полосухин, любуясь

маленькими светло-розовыми, как яблоневый цветок,

птичками.

Но... любоваться долго не пришлось. Поблизости ухнула

пушка, спугнула необыкновенных птах. Тарас Ткачук с досадой

махнул рукой:

– Э-э-эх!
– и прибавил зачем-то: - Улетели. И больше не

прилетят.

– Прилетят, - со спокойной убежденностью сказал

Думчев.
– Никуда не денутся, здесь их родина. А родина хоть

для человека, хоть для птицы - она одна.

Виктор Иванович одобрительно улыбнулся на его слова,

улыбнулся губами, а в глазах его, усталых и сосредоточенных,

продолжала светиться тихая грусть. О чем? О ком? Он и сам,

пожалуй, не мог бы с точностью ответить. По улетевшим

необыкновенной красоты редкостным синицам, спугнутым

орудийным выстрелом, или... Он ничего не сказал, молча

поднялся на курган, оставив сопровождающих внизу, присел на

мраморную плиту на могиле Багратиона. Он был переполнен

волнующими чувствами и тревожными, суровыми думами.

Бородинское поле! Бессмертная слава России, пантеон и

академия воинской доблести, пробитое пулями и не

меркнущее от времени вечно живое знамя! Оно стало для

Виктора Ивановича Полосухина его родиной, без которой

человек не может жить. А ведь всего неделю, только одну-

единственную неделю провел он здесь, на этом поле, и неделя

показалась вечностью, а каждый бугорок, каждый берег ручья и

речушки, каждая рощица, дорога и тропка стали для него

родными, несказанно милыми, волнующими сердце. И эти

могилы предков, и обелиски из камня и металла, что как

бессменные стражи - по всему полю...

Что-то терпкое, вяжущее подступило к горлу, защемило в

груди, и он поднялся. Мысленно произнес: "Прощай,

Бородинское поле! - и тут же поправил самого себя: - До

свидания". И на минуту прикрыл веками глаза. И именно в эту

минуту вся Россия вдруг показалась ему Бородинским полем.

Он открыл глаза, выпрямился и кивнул лейтенанту и

автоматчикам, чтобы следовали за ним, и широко зашагал к

зданию музея мимо дота, из амбразуры которого торчал ствол

тяжелого пулемета. На палевой стене полуразрушенного

здания углем головешки начертал: "Мы уходим. Но мы еще

вернемся!" Повторил вслух, с твердостью и убежденностью

глядя на своих спутников:

– Вернемся!
– и поставил второй восклицательный знак.

На НП возвращался снежной целиной, все еще

охваченный размышлениями об отходе. Он искал оправдания

себе, командарму, войскам. Перед глазами маячили белые

обелиски возле его наблюдательного пункта: 7-й пехотной

дивизии и 2-й конной батареи лейб-гвардии артиллерийской

бригады. И снова мысли обращались к истории. Тогда, в

далеком восемьсот двенадцатом, русские тоже оставили

Бородинское поле, но битву здесь не проиграли, а выиграли.

Несмотря на огромные потери. А они были очень велики,

потери, как русских, так и французов. Он знал потери своей

дивизии, они были чувствительны, даже очень. Но он видел и

потери врага: на белоснежной равнине среди берез и траншей

чернели сожженные, превращенные в груды металла

немецкие танки и бронетранспортеры, автомашины и

мотоциклы. Окоченевшие трупы солдат и офицеров густо

устилали поле битвы. Еще несколько таких Бородинских

полей, и что останется от армии Бока? Верно сказал старший

лейтенант Думчев: Москва им выйдет боком. А главное -

время. Мы выиграли его, такое бесценное, нужное нам как