ничего нет.

– Там должна быть танковая засада, - сказал Полосухин.

– Ее может и не быть. Два десятка танков я беру в

подвижную группу. Так что обеспечьте полк стрелковым

прикрытием.

– Понятно, товарищ командующий, - тихо сказал Виктор

Иванович. - Выделю подполковнику Макарову взвод

автоматчиков. Больше не смогу.

– Возможно, мне придется взять от вас сотню штыков. Мы

создаем армейский подвижной резерв из танков и пехоты.

Последние слова повергли Полосухина в уныние. Он

помрачнел, что-то отчужденное появилось в глазах. Говоров

заметил резкую перемену в комдиве, спросил кратко, хотя и

догадывался, в чем тут дело:

– Вы что, расстроены?

– Товарищ командующий, тридцать вторая дивизия

второй месяц не выходит из боя, - с обидой в голосе начал

Полосухин.
– Вы знаете, как нам досталось...

– Знаю, Виктор Иванович, - перебил Говоров, -

пятидесятая и восемьдесят вторая дивизии выделят основные

силы для подвижного резерва армии. По четыреста штыков

каждая.
– И он протянул руку Макарову и Брусничкину.

Штаб артиллерийского полка располагался в небольшой

деревеньке, в которой уцелело четыре избы, колхозная

конюшня да две бани. В двух избах размещалось

командование и штаб, а две другие определили под санчасть.

Конюшню отдали тылам, а бани использовали по прямому

назначению.

В тот же вечер Макаров, Брусничкин и Судоплатов

впервые за два месяца напарились в хорошо натопленной

бане. А потом в теплой избе решили вместе поужинать. Ужин

готовила Саша, помогали ей Чумаев и Коля. После гибели

Акулова Брусничкин по совету Глеба взял себе в ординарцы

Чумаева, а Коля был выдвинут на должность ординарца

командира полка. Глеб полюбил мальчонку и относился к нему,

как к родному сыну. Вообще этот общительный ласковый

паренек вскоре стал любимцем полка. Пожилые бойцы

называли его сынком, командиры - Колей-Николаем.

На ужин раздобыли картошки, Саша пожарила ее со

свиной тушенкой. Получилось отменное блюдо. Спирт

разводили не водой, а крепким холодным чаем. Закусывали

солеными огурцами и квашеной капустой. За столом сидели

вчетвером: трое мужчин и Саша. Прежде всего сообщили

Александре Васильевне, что ее благодарит командарм за

маскировочные сетки, и поздравили ее: шутка ли, отмечена

самим командующим эта неутомимая женщина, везде

поспевающая.

Говорили о бане, о русской парилке с веником, о том, как

она полезна для здоровья. Брусничкин с изумлением

рассказывал Саше, как Макаров выскакивал из парилки за

дверь, розовенький, разгоряченный, катался в снегу, а затем

снова бежал на полок - в огненный ад, где нечем дышать,

нещадно хлестал себя веником.

– Уму непостижимо! - говорил Леонид Викторович. - Я

такое в первый раз в жизни вижу собственными глазами, чтоб

разгоряченный – и в снег. Это же явное воспаление легких,

самоубийство. Я, конечно, читал об этом лихом обычае. Но тут,

представляете, Александра Васильевна, воочию увидал. Это

же самоистязание.

– Да какое ж тут самоистязание? Одно удовольствие, -

возражал Судоплатов.
– Я, конечно, в снег не рискнул, но веник

и крепкий пар почитаю. Это блаженство!

В разгар ужина в избу вошел высокий пехотный

лейтенант, доложил, глядя на Макарова:

– Командир стрелкового взвода лейтенант Сухов прибыл

в ваше распоряжение.

Макаров и Брусничкин обменялись довольными,

веселыми взглядами, которые говорили: сверхоперативно

комдив выполнил свое обещание.

– Только командир или взвод во главе с командиром?
–

спросил Макаров.
– Насколько я помню, ваш взвод погиб на

Бородинском поле.

– Прибыл во главе взвода, - кратко ответил Сухов,

облизав по-девичьи пухлые губы.

– Взвод ваш полностью укомплектован личным составом?

– спросил начальник штаба.

– Полностью, товарищ майор.
– Сухов мельком взглянул

на Судоплатова и опять перевел взгляд на Макарова.