В голосе Гитлера Гальдер почувствовал недоверие и

настойчивость. И это еще больше насторожило начальника

генштаба. Он ответил осторожно и. спокойно:

– Фельдмаршал сказал, что русские пытаются выйти в

тыл четвертой и девятой армиям. Командование группы

принимает все возможные контрмеры. Клюге начал

планомерный отвод войск согласно вашему приказу.

– Я так и думал, - как будто даже с облегчением ответил

Гитлер и положил трубку.

Тревожные сведения об окружении 4-й и 9-й армий под

Москвой доставил фюреру начальник его главного штаба

генерал-полковник Йодль. Он сидел сейчас в кабинете

фюрера и слушал этот краткий разговор с Гальдером. Положив

трубку, Гитлер уставился на Йодля жестким, колючим

взглядом, который не обещал ничего хорошего. Он смотрел

долго, цепко, оценивающе, так что генералу стало не по себе.

Йодль явно был смущен. Но ведь он предупредил заранее, что

сведения не проверены. Теперь он ждал ядовитых слов.

– Вы пользуетесь слухами паникеров, Йодль, - холодно,

но спокойно произнес Гитлер и тупо уставился в письменный

стол, охватив голову двумя руками.

– Дай-то бог, чтоб это было так, - вежливо и негромко

отозвался Йодль и затем после небольшой паузы прибавил: -

Возможно, Клюге плохо осведомлен о действительном

положении своих войск.

Но Гитлер уже не слушал генерала. Бескровные сухие

губы его были плотно сжаты. Усталые, затуманенные глаза

потухли и делали его взгляд совершенно отрешенным,

отсутствующим. Так продолжалось несколько долгих,

томительных минут. Йодль хотел было встать и, попросив

разрешения, удалиться, по не решился потревожить

погруженного в думы фюрера и тем самым навлечь на себя его

гнев. Тайком с терпеливым ожиданием он посматривал на

сидящего к нему в полупрофиль Гитлера. Его фигура,

склонившаяся над столом, застывшая, словно окаменелая,

остроносое болезненно-бледное лицо, неподвижное и

холодное, - все это напоминало какую-то хищную птицу -

коршуна, что ли, - уснувшую от усталости и голода и

окоченевшую на сорокаградусном морозе. Мысль о жестоком

морозе и замерзшем коршуне вызывала в памяти сражения

под Москвой, наводила на тяжкие раздумья и неприятные

ассоциации, и генерал Йодль пугался этих мыслей, осторожно

отвел взгляд в сторону, чтоб не видеть этого хищного

полупрофиля фюрера. Наконец Гитлер положил руки на стол,

резко вскинул голову, всем корпусом откинулся на спинку

кресла и увидел перед собой Йодля. В глазах фюрера генерал

прочитал испуг и удивление. Казалось, он спрашивал: "Как, и

вы здесь? Зачем?" Это было какой-то миг - испуг, удивление,

немой вопрос. Затем взгляд его сделался отчужденным и

недружелюбным, усталые глаза устремлены в пространство.

– Скажите, Йодль, только откровенно, - с усилием начал

Гитлер несколько сиплым голосом, - вам никогда не приходила

в голову мысль, что кульминация нашей войны с Россией

прошла и победы нам уже никогда не достичь?

Вопрос был столь неожиданным, невероятным, что

Йодль растерялся, подумал: "Уж не провоцирует ли меня

фюрер?" Лицо генерала сделалось пунцовым,

неопределенного цвета глаза в смятении заморгали. Он

смотрел на Гитлера с собачьей преданностью, настороженно и

смущенно и вдруг уловил в задумчиво-растерянном взгляде

фюрера теплые располагающие искорки, призыв к

откровенности и доверию.

– Военная фортуна - дама капризная, и капризы ее

невозможно заранее предусмотреть, мой фюрер. Мы строили

свою стратегию в расчете на молниеносный разгром русских,

мы всю нашу ставку делали на блицкриг, и это было

правильно. Но в силу ряда причин и обстоятельств блицкриг,

принесший нам победу на Западе, в России не удался. Мы не

учли географических условий нового военного театра,

недооценили стойкости русских, их потенциальных сил и

возможностей...

Предупредительным жестом руки, означавшим: мол,