притупилась, и он открыл глаза, увидел над собой клочок

синего, ясного неба, а перед самым лицом заснеженное,

вывороченное взрывом бревно. Там, где стояла стереотруба,

под обломками, засыпанными снегом и землей, что-то

шевелилось. Полковник почувствовал головокружение,

негромко позвал адъютанта:

– Август. .
– и сделал попытку приподняться.

Но ответа он уже не услышал: от нестерпимой боли

потерял сознание. Осколок угодившего в НП снаряда

раздробил ему бедренную кость. Когда через несколько минут

к нему вернулось сознание, полковник увидел стоящего перед

ним лейтенанта Кольба. Рыбьи губы лейтенанта изобразили

подобие ободряющей улыбки, но в маленьких непроницаемых

глазах и на холодном остроносом лице его полковник опять

увидел какое-то хищное выражение. Не страх и растерянность,

что, по мнению полковника, было бы естественным, а

надменная жестокость. Он смотрел на полковника упорным и

укоризненным взглядом и, словно читая его немой вопрос,

докладывал:

– Ефрейтор Штиллинг и рядовой Граббе убиты. Зигфрид

легко ранен в руку. Я послал его в штаб с донесением. За вами

должны прийти санитары и врач. Ваше ранение... как я

полагаю, господин полковник, серьезное. Я сделал перевязку,

но... Холодный и вежливый голос лейтенанта осекся, когда он

увидел, как страдальчески исказилось болезненно-желтое

лицо полковника.

– Вы ранены, Август? - с усилием проговорил Гуттен,

глядя усталыми тоскливыми глазами на пятна крови,

запекшиеся на руках и шинели Кольба.

– Никак нет, господин полковник. Бог миловал.

– Я вижу кровь, - вяло выдавил полковник. Острая боль

постепенно затухала, но он чувствовал, как покидают его силы.

– Это ваша кровь, господин полковник, - глухо отозвался

лейтенант, но слова его потонули в грохоте снарядов.

Артиллерия вела огонь по отступающему батальону

немцев, так и не сумевшему вернуть утерянные в ночном бою

позиции. Снаряды рвались недалеко от НП. Кольб видел, как

суетливо и проворно бегут на запад солдаты, те самые,

которые еще полчаса тому назад так медленно, возмутительно

медленно шли на восток.

– Предатели! - выдавил сквозь зубы лейтенант Кольб и

мысленно продолжал: "Их всех бы расстрелять. Из пулемета.

Вот отсюда. Всех, до последнего".

Он попытался разглядеть последнего из отступающих и

увидел, что за последним, прихрамывающим, должно быть,

раненным в ногу солдатом идут два немецких танка с

повернутыми на восток пушками и постреливают на ходу.

"Прикрывают отход, подлецы, - решил Кольб. - Вместо того

чтобы сражаться, стоять насмерть, они бегут, спасают шкуры

свои". И тогда он вспомнил, что в наступление шло девять

танков, а назад возвращаются только два. Где же остальные,

что с ними стало?.. Бой ведут или догорают? (Он видел два

горящих танка.) Такая мысль рождала в нем чувство

подавленности.

– Август, подойди сюда, - услыхал он какой-то далекий,

отрешенный голос полковника.

Кольб обернулся и увидел, как дрожат сухие посиневшие

губы Гуттена. Взгляды их встретились, в глазах полковника

лейтенант прочитал тоскливый страх и скорее чутьем, чем

разумом, понял, что часы полковника сочтены. У него не было

жалости к своему командиру, который теперь был ему в

тягость, и этого своего чувства Кольб не пытался скрывать. Он

смотрел на полковника хмуро и даже вызывающе, без

малейшего сострадания или хотя бы сочувствия.

– Что там?
– спросил Гуттен, слегка кивнув в сторону, где

гремел бой.

Кольб надменно скривил губы: вопрос полковника ему

показался странным, нелепо-ненужным и непонятным. Какое

ему теперь дело до всего, что делается там, когда песенка

полковника спета, ему бы самое время подумать о себе. Он

ответил грубо, резко:

– Все то же. Наши отходят. Бегут.