сменилось животным страхом. Он вдруг представил себе, как

эти русские танки раздавят его, лейтенанта Кольба, вместе с

полковником, Гуттеном. Полковнику, разумеется, все равно - он

обречен. Но он, лейтенант Кольб, чудом уцелевший от взрыва

снаряда, помилованный судьбой, здоровый и невредимый,

почему он должен погибать под вражеским танком, не убив ни

одного коммуниста?.. Это несправедливо, такого не должно

быть! - кричала в нем каждая клетка, и он, гонимый ужасом,

вскочил в блиндаж. Во всем его облике было что-то хищное,

первобытное и в то же время расчетливое. Полковник заметил

это и каким-то особым чутьем понял, что час его пробил. Он

посмотрел на своего адъютанта тепло и мягко, точно просил

прощения, и сказал отчаянно и с чувством:

– Август, дорогой, не оставляй меня.

Кольб понял его слова по-своему: конечно же нельзя

оставлять полковника живым. Он не должен попасть к русским

в плен.

– Да, господин полковник, вы честно исполнили свой долг,

– поспешно проговорил Кольб, вынимая из кобуры пистолет.
– И

я обязан исполнить свой долг перед фюрером.

Холодный и вежливый голос лейтенанта звучал

решительно и твердо. Невозмутимые глаза смотрели в упор, и

полковник увидел в них наглый, беспощадный блеск

трусливого садиста. Густав Гуттен ясно осознал

неотвратимость приговора, он понимал, что уже ничто, никакие

мольбы и тем более угрозы не могут остановить руку убийцы, и

все же сказал с тихой грустью:

– Зачем ты меня спас на Сере, чтобы...

Два выстрела оборвали его на полуслове. Кольб спешил.

Его отчаянный взгляд торопливо и напряженно мерил

расстояние до советских танков и до леса, за которым

располагался второй батальон. "Успею", - лихорадочно решил

он и бросился бежать в сторону леса.

По нему не стреляли, и советские танки не гнались за

ним - они устремились в село, где находился штаб немецкой

дивизии, в тыл полку Гуттена.

Очутившись на опушке леса, Кольб почувствовал себя в

безопасности. Теперь можно было передохнуть и, главное,

сосредоточиться, привести в порядок распуганные мысли,

прежде чем он предстанет перед командиром второго

батальона майором Розенбергом. Думая о полковнике Гуттене,

он не испытывал не только угрызений совести, но даже

обыкновенной человеческой жалости или сострадания. Свой

поступок он считал в высшей степени благородным. Так велел

ему долг. Долг был мерилом всех его действий и поступков.

Понятие "совесть" он исключал как недостойное солдата

чувство. Долг велел ему спасти жизнь своему командиру в мае

1940 года в бою с французами - и он спас. Сейчас же долг

велел ему пристрелить тяжелораненого командира, дабы тот

не попал в плен к неприятелю и не разгласил военную тайну, -

и он хладнокровно спустил курок.

Но, размышляя таким образом, Кольб споткнулся о

неприятную мысль: а как отнесется начальство к его поступку?

Не подведет ли под военный трибунал? А не лучше ли

изобразить смерть полковника несколько по-иному, не совсем

так, как было в действительности? Например, не он стрелял в

полковника, а сам Гуттен покончил с собой. Нет, такое не

годится: пистолет-то полковника в кобуре! Как он не догадался

вынуть. Это была его оплошность. И не одна. Нужно было

извлечь документы полковника. Не догадался в спешке. В

конце концов, полковник мог умереть от ран, и Кольб вынужден

был оставить тело своего командира в тот момент, когда к НП

приближались русские танки. А две пули в груди полковника?

Их можно просто объяснить: стреляли русские в мертвого.

Впрочем, едва ли придется кому-нибудь объяснять. Русские

пробили брешь в обороне дивизии, и танки их, а затем и

пехота устремились в эту брешь.

Майор Розенберг встретил адъютанта командира полка с

чувством тревоги и надежды: прорыв советских танков в

сторону села и выход в тыл обороняющимся вселили в него

чувство тревоги неуверенности. Тем более что