– А мой полк?
– тихо и медленно молвил Гуттен.

– Вам нельзя разговаривать, - вместо ответа

назидательно сказал Кольб. – Вы много потеряли крови, это

опасно.

Неучтивость адъютанта обидела и удивила полковника.

Таким он никогда не видел лейтенанта Кольба. "Много потерял

крови... это опасно", - мысленно повторил полковник слова

лейтенанта. Он и сам это понимал, чувствовал, и его

тревожила не столько острая боль, сколько ощущение

угасающих сил. Но он не хотел смириться с мыслью, что это

конец. Он знал случаи, когда, казалось, уже безнадежные

тяжелораненые возвращались к жизни. Нужна только срочная

операция. И он спросил Кольба, который с напряженной

тревогой всматривался в сторону обороны первого батальона:

– Посмотрите, Август, не идут ли санитары?

Кольб мельком и небрежно взглянул в тыл и, ничего не

ответив, снова продолжал смотреть в сторону фронта.

Прикрывающие отход два танка уже удалились в село, в

котором размещался штаб дивизии. Артиллерийская канонада

умолкла, но тишина не воцарилась: справа и слева со все

возрастающей силой продолжалась ружейно-пулеметная

пальба, и Кольб понял, что это первый и второй батальоны

вступили в бой с наступающим неприятелем. В сознании

мелькнул вопрос полковника: "А мой полк?", который

лейтенант не удостоил ответом. Хотел сейчас сказать, что полк

ведет бой с наступающими русскими, но вместо этого сказал

громко и отчаянно, не поворачиваясь лицом к полковнику:

– Похоже, что мы угодили в ловушку. Этот проклятый

наблюдательный пункт. .

Он не закончил фразу. Его напряженное внимание было

направлено на танк, шедший с востока по тому же пути, по

которому только что прошли два других танка, прикрывавших

отступление пехоты. В первый момент лейтенанту показалось,

что это советский танк, и тогда он сказал о ловушке. Но потом,

когда танк подошел поближе, он понял свою ошибку: это был

немецкий танк. Он шел медленно, с короткими остановками:

видно, что-то не ладилось с мотором. Он напомнил Кольбу

того прихрамывающего солдата, который замыкал колонну

отступающих.

– Надо бы похоронить погибших, - сказал Гуттен, с

грустью глядя на лежащие тут же трупы ефрейтора и солдата.

Кольб посмотрел сначала на полковника, затем

скользнул по трупам взглядом, преисполненным холодного

презрения, и сказал, имея в виду не столько Гуттена, сколько

себя: - Мой полковник, сейчас самое время позаботиться о

живых.

На приход санитаров, а тем более врача Кольб не очень

надеялся - нужно было искать какой-то другой выход. Когда

танк поравнялся с НП - до него было метров двести - и сделал

очередную остановку, Кольб выбежал из разрушенного

блиндажа и, замахав руками, устремился к танку, рассчитывая

на его помощь. Он был радостно изумлен, когда увидел, как

быстро откликнулись танкисты на его зов.

– Какие молодцы!
– вслух подумал Кольб и остановился.

Но танкисты почему-то побежали не к поджидавшему их

лейтенанту, а в сторону села. Кольб был ошеломлен и

потрясен таким вероломством. Поступок танкистов не

укладывался в его сознании. Задыхаясь от обуревавшего его

гнева, он кричал:

– Свиньи! Предатели! Крысы!..

Он не понимал происходящего. Бросить танк и бежать?!

Он допускал всякое: неполадки в механизмах или, возможно,

кончилось горючее. Но зачем же бросать стальную крепость и

бежать словно крысы с тонущего корабля? И не где-нибудь за

линией переднего края, на "ничейной земле", а в

расположении своих войск. В ярости Кольб выхватил из кобуры

пистолет и дважды, не целясь, выстрелил в сторону танкистов,

не причинив им никакого вреда. Да он и не хотел их убивать.

Просто ему нужно было дать выход охватившему его гневу,

который порождал хаос в мыслях. И только появление

советских танков на стыке первого и второго батальонов

вернуло его к действительности и многое прояснило.

Состояние невозмутимого оптимизма и уверенности